У Китыча и Андрея не было ни того, ни другого. Вход в средний класс для них был не просто закрыт, но — замурован. Несмотря на то, что они были крайне непохожи, в главном они были единоутробными братьями. Андре читал Марселя Пруста и Джойса, писал на досуге японские хокку, слушал «Лед Зеппелин» и Густава Малера, смотрел Тарковского и Бергмана и любил армянский коньяк, подогретый в ладонях. Китыч читал исторические романы про викингов и пиратов, писал последний раз только объяснительные в отделении милиции, с удовольствием смотрел диснеевские мультики и любил холодный спирт, разбавленный один к трем. Но тот и другой неизменно выбирали в своей жизни «хочу», когда в дверь настойчиво стучало «надо». Интересно, что в стране Советов такая жизненная философия не вызывала осуждений. Скорее наоборот. «Хочу» — означало некое своеволие, которому противостояла скучная общественная мораль. «Надо» было парторгу Петрову в ЛПОГЕ № 2, когда он взывал к дисциплине на собрании шоферов, надо было главному редактору многотиражки «Путь в бездну» Тютькину, когда он взывал к читателям поднять производительность труда, а шоферу Никитину и корреспонденту Бычкову надо было только одно — чтоб их оставили в покое.
Ну и оставили... Китыча с перебитыми ногами после аварии в 90-м году, Андрюху у разбитого корыта, когда закрыли автостоянку, которую он охранял 13 лет после того, как сбежал из газеты. Надо было как-то переформатироваться, чтоб встроиться в новую жизнь. Но ни у того, ни у другого не было ни сил, ни желания. Китыч пристроился таскать мешки на складе и честно пропивал зарплату за неделю, а потом питался картошкой и гречкой; Андре подвизался одно время у меня в «Вечерке» литературным обозревателем, но литература в России к этому времени утратила всякое величие, а писатель из властителя человеческих душ превратился в посмешище и символ неудавшейся жизни: Андрюха быстро остыл, разочаровался, скис и повис на плечах супруги, которая, к счастью, крепко стояла на ногах и мужественно содержала и мужа и сына.
Вымерли все мечтатели, ожидающие волшебного часа, когда придет необыкновенная удача и все наладится само собой. Умирала и великая советская культура.
«Скоты, — бормотал Андрей, возвращаясь со мной после обеда в офис редакции. — Ничего, скоро подавитесь своей блевотиной. Сами себя возненавидите. Сдохните от тоски. От пошлости сдохните. Туда и дорога».
Это он про современную постсоветскую культуру. Признаюсь, я и сам ждал, верил, что вот-вот придет час и народ взвоет от ужаса и возмущения: довольно! Хватит с нас голливудской чепухи! Хватит пичкать эстрадным дерьмом! Дайте натуральную пищу! Где великие имена? Где великие произведения искусства?!
Счастье наше, что мы не знаем, что нас ждет впереди. Думаю, Толстой или Достоевский сожгли бы свои романы, заглянув в нынешний интернет.
Несколько слов скажу и о провинции, в которой перемены происходили особенно зримо, карикатурно и трагично. Я о своей любимой Псковщине.
В деревне перемен не хотели, не ждали и боялись. Колхозники к 80-м годам достигли невиданного благополучия и мудрым крестьянским сердцем понимали, что не надо от добра ждать добра. Но, кто ж спрашивал крестьянина в России?
Как-то в юности, летом, лежа на русской печи, я спрашивал от скуки свою безграмотную бабку, какое время она помнит в своей жизни, как самое благополучное, и какое — самое тяжкое и страшное? Бабка — ровесница века — не ангажированная партийной принадлежностью и не плененная вредными философскими учениями, чистая умом и совестью, прожившая самый драматический век в истории человечества, включавший четыре страшных кровопролития, была самым подходящим объектом для социологического эксперимента. Она не задумываясь (о, как это важно!) ответила.
— Хуже всего было в гражданскую. Озверел народ — ужасти! Вспомнить страшно.
— А как же Великая Отечественная? Немцы? Партизаны?
— Ой, и не говори! Немцы пришли — сначала ничего, не трогали. А потом все пожгли. Партизан боялись. В землянках жили. Бывало, соберут нас в кучу — бабы, ребятишки — и гонят по большаку в Крюки. Куда? В Германию ихнюю, на работы. А из лесу вдруг — бах! бах! Наши! Полицаи бросят ружья, да наутек! Твоему батьке лет семь уже было, плачет! А партизаны нам говорят: «Поворачивайте оглобли, возвращайтесь!» А мы и рады. Немцы ведь сразу пришли. Как войну объявили по радио, так — глянь! На мотоциклах и заявились. «Мамка! — кричат. — Мамка! Млеко! Кура! Яйки!» А ночью партизаны, бородатые, страшные: «Мать, где еда? Показывай!» Худо — если найдут. Все начисто забирали. Если полицая найдут — тут же и повесят рядом с домом!
И помолчав, задумавшись, бабка добавляет твердо:
— Нет, в гражданскую было хуже всего. Озверел народ тогда, озверел.
— А самое благополучное? Ну, когда хорошо жилось?
— Хорошо жилось, когда землю раздали. После гражданской. У моего батюшки было пять гектаров. Хлеба стало вволю... А потом колхозы...
— Ну и? В колхозах-то хорошо было?
— Так кто ж нас спрашивал? Собрали и объявили — в колхоз! Бабы плакали...
— За колосок-то с полей, я слышал, в тюрьмы садили.
