К тому же это были тучные годы. Время роскошных пиров. Откуда взялась эта мода на богатые застолья, не берусь судить, но не проходило и недели, чтоб я не получал по два, а то и по три приглашения на различные праздники, презентации, юбилеи, годовщины, по случаю революции, по случаю дня рождения императора, королевы... некоторые застолья были просто от избытка чувств, амбиций и денег, а то и просто от скуки. Под Новый год вакханалия праздников зашкаливала все пределы. Люди буквально не вылезали из-за праздничных столов. За две недели отрастали животы, опухали красные лица, заплывали свинячьим жирком глазки. С трудом ворочались усталые от бесконечных здравниц языки. В некоторые дни одни и те же лица успевали появиться на двух, а то и трех собраниях. Праздничные подарки совершали в Петербурге новогодний круговорот, когда в каждой приемной появлялись целые склады бутылок шампанского и коробок с конфетами; уже на следующий день они отправлялись в дальнейшее праздничное турне по известным адресам, часто с теми же поздравительными открытками, что и пришли. Ты мне — я тебе!
Я быстро усвоил новые забавы и за несколько лет отрастил порядочный животик. Входя в зал, научился мгновенно оценить диспозицию и как только заканчивались не слишком длинные и утомительные речи, пристраивался к самому вкусному и богатому местечку. Если гуляли нефтяники, можно было вдоволь наесться камчатских крабов. С размахом гуляли и ребята из топливно-энергетического комплекса. Хорошо помню огромного осетра в Мраморном дворце, которого не осилил бы и Собакевич. Я поедал свой кусок за одним столом с английским консулом, который имел наглость в светском разговоре небрежно отозваться о группе «Дип Перпл» и был очень удивлен ярости, с которой я на него обрушился в ответ. («Приличия, сэр! Что с вами?») Но самое богатое застолье на моей памяти закатила вице-губернатор правительства Матвиенко по случаю своего юбилея. Первый раз в жизни я тогда ел черную икру столовыми ложками, как в фильме «Белое солнце пустыни». Ел так же, как Верещагин, без всякого аппетита, с каким-то комичным чувством пролетарской ненависти к нуворишам — вот вам, гады-буржуи, убыток, долларов на пятьсот! Чтоб помнили, зарвавшиеся и зажравшиеся эксплуататоры: простой народ голодает!
Денег в БМГ было вдоволь. Цели были благородны. Что еще нужно для полного журналистского счастья? Ложка дегтя все же нашлась. Подлецы.
Я встречал в своей жизни много нехороших людей, злых, жестоких и жадных, но впервые столкнулся с настоящими подлецами в БМГ — видимо вышел на уровень, где они уже водились. Одного из них, даже на некоторое время возненавидел.
Это был невзрачный, гладенький человечек, с суетливыми движениями, бегающим, как и у всех подлецов, взглядом — всегда каким-то тревожно-настороженным, иногда подавленным, порой злобным. Всегда у него был вид, как будто он только что вышел из комнаты, где ему сообщили гадость. Всегда он куда-то спешил, хмуро пробегая мимо коллег, и коллеги многозначительно переглядывались. У меня сложилось впечатление, что он всю жизнь убегал от чего-то страшного. Туда, где не будет страшно. Я видел, как он вскакивал буквально по стойке смирно, когда звонил Руднов. Лицо его обмирало от преданности, краснело, бледнело, увлажнялось. Голос трепетал от самой настоящей любви.
— Да, да, Олег Константинович, уже исполнено! Сделаю! Скажу! Да я его... ладно, понял. Есть!
Отложив трубку, он с минуту сидел в полной прострации, переживая каждое слово разговора, потом наполнялся вдруг злой решимостью и начинал кричать:
— Ну что сидим? Мы сидим, а дело стоит! Замечательно устроились!
Как-то раз я позвонил Руднову, чтоб решить некий рабочий вопрос, в присутствии коллег и этого урода. Поговорили, повесили трубки. Смотрю — урод сидит красный, взволнованный. Когда мы остались с ним в кабинете одни, услышал:
— Иванов, ты что, не знаешь?! В присутствии посторонних Олегу Константиновичу звонить нельзя. Говорим о нем только так: «Руководитель»! Это что за фамильярность?
Я ни разу не видел, чтобы он искренне рассмеялся, улыбался он редко и как-то криво, двусмысленно. В деле он смыслил мало и злился, если ему намекали на некомпетентность. Мой товарищ из газеты «Смена», как-то сказал в узком кругу — и, клянусь, лучше не скажешь:
— Он не любит людей.
Мы только что пытались понять, добравшись до фрейдистских глубин, причину, которая толкала нашего подлеца мучить людей, но журналист «Смены» поставил в дискуссии жирную точку.
— Он не любит людей.
Да, есть и такие. Просто никого не любят. Не потому, что их обижали в детстве. Не потому, что ничего не добились в жизни. А потому, что пращур их был — Каин.
