Ортодоксы свободы слова были и в «Вечерке», но у тамошнего корабля и трубы были пониже и дым пожиже. «Невское время» же задумывался как серьезный общественно-политический проект с серьезными политическими амбициями. Слово «патриотизм» для Руднова не было ругательным и в мою задачу входило донести это до всей редакции.
Крайне правый фланг идеологического фронта представлял Паша Виноградов. Сибиряк с польской родословной, крупный, бородатый, громкий, расхристанный, жил он полулегально в полуподвальном помещении при газете в доме Набокова с незапамятных времен. Паша очень был похож на православного, каким его видит напуганный либерал, и был им. Давным-давно он даже учился в семинарии. Взглядов своих, кои сейчас назвали бы консервативными, Павел никогда не скрывал и когда брал слово на планерках и летучках, либералы склоняли головы и начинали нервно чертить в блокнотах всякие рожицы. Характер у Паши был далеко не всегда православно-елейный. Недаром в своем время он пострадал от власти, будучи в Сибири радикальным неформалом. Когда дело касалось веры, вспыхивал как порох.
— Я православный! — кричал он поникшим головам. — Забыли? И другой точки зрения у меня быть не может!
Надо отдать должное Паше — свою точку зрения он никому, в отличие от либералов, не навязывал и в редакции всегда был в меньшинстве. К нападкам относился со смирением.
— Ты видел, как они возбудились? — говорил он мне после планерки, хитро улыбаясь в бороду. — Это им бесы покоя не дают. Подзуживают...
Я испуганно оглядывался вокруг, чтоб не дай Бог нас услышали, и говорил торопливо:
— Да, да, конечно. Только и ты, Паш, особо не дразни, бесов-то... А то сожрут они нас к черту.
Пашу много раз еще до меня хотели схарчить, но вот ведь чудо — уцелел! Возможно, был очень колоритен, тот случай, когда человека можно демонстрировать гостям, как пример плюрализма; может быть, обезоруживала ясность его мировоззрения, в котором трудно было найти крамолу, хотя православие в целом, в глазах его бывших начальников, было крамольным, не знаю... Во мне он сразу почувствовал защитника и распрямился. Писал он хорошо, кругозором обладал, как историк по образованию, широким, и умом глубоким.
На первых порах он был и единственным настоящим консерватором в команде. То есть человеком, который не верит, что завтра будет непременно лучше, чем вчера и сегодня, и поэтому не спешит туда, задрав штаны.
Несколько человек в редакции Пашу откровенно не любили и время от времени мне приходилось разбирать их доносы. Один раз я не выдержал и прилюдно сказал всем:
— Виноградов — единственный, кто еще не нажаловался на других. Берите с него пример!
На либеральном фланге кипели мысли. Время от времени Смольный подбрасывал новые идеи, которые нужно было в кратчайшие сроки привить необразованному простонародью. Толерантность. Это когда человек может выпить литр водки и не запьянеть. Или когда раскрашенные бляди прилюдно запихивают в свои вагины дохлых цыплят, а ты деликатно смотришь в другую сторону. Политкорректность. Это когда проститутку называют сначала «путаной», потом «ночной бабочкой», а потом «девушкой с низкой социальной ответственностью». Труднее было с однополыми браками. Вспоминаю как либералка Казакевич рассказывала, краснея (еще краснея!) про прием в консульстве Швеции.
— Торжественная часть закончилась, гости разошлись, остались только мы, самый ближний круг, так сказать. Консул говорит: «А сейчас я познакомлю вас с моей женой!» И входит здоровенный такой... мужик! Я чуть в обморок не упала!
Здоровая реакция психически здоровой женщины. Приблизительно так же любой из нас отреагирует на предложение отведать бифштекс из мужчины. Шокирует? Тогда можно подискутировать. А если мужчина молодой? А если его откармливали экологически чистыми продуктами? А если он спал всегда на свежем воздухе? Не убеждает? Ну и ешьте свою баранину, а другим оставьте право питаться человечинкой.
К счастью, у меня был свой начальник, который придерживался привычных ценностей и который Смольному был не по зубам. Руднов был очень ревнив к власти. По-настоящему разозлить его было можно, грубо навязывая что бы то ни было. Тогда он вставал на дыбы и болезненно лягался. Случались стычки, и весьма серьезные, с губернаторами, и Олег Константинович выходил победителем. Несколько раз наезжали и на меня лично. Тогда я звонил Руднову. Жаловался.
— Что? Угрожали?! И даже мне?! Значит так, посылай всех на хер и продолжай свое дело. А если им что-то нужно — пусть на меня выходят. Так и говори всем.
Я и говорил всем. С удовольствием. Упиваясь растерянной тишиной в ответ.
Это было благословенное время, когда пресса выполняла свое прямое предназначение — осуществляла общественный контроль за властью и объясняла народу, чего хочет власть.
