Я очень хорошо помню, когда детство покинуло меня. Убежало, оставив после себя лишь горький запах догорающих костров на пустыре за помойкой и эхо воплей индейцев, собирающихся на бой с бледнолицыми из соседнего дома. Шестой класс был позади. В конце мая нам выдали дневники с годовыми оценками, и я уныло поплелся домой, колотя раздолбанный портфель коленкой. В портфеле лежал дневник с постылыми тройками.
Пора было трезво посмотреть на себя. Я был троечник. Во дворе я, конечно, имел авторитет, но в школе был изгоем. Я был командиром тимуровского отряда, но в школе меня опасались назначить даже командиром пионерского звена. Я был чужой среди своих. Свои знали что-то, что я никак не хотел понять. Что не надо слишком серьезно стараться. Что верить надо так, чтоб начальство было довольно. Что правда бывает полезная, бесполезная и опасная.
Учителя меня недолюбливали. Я был правдолюб. Я спорил. Я отстаивал. Я обличал. Такая хроническая ходячая проблема. Кому это понравится? Правдолюб может учинить историю, которая дойдет до районных властей. Вечно он недоволен миропорядком. Короче, я верил так, как уже давно не надо было верить. Как наивный дурак. Что получал я за это? Тумаки и шишки.
Очень хорошо помню этот день.
Вечером, сидя с Китычем под нашей любимой черемухой, которую мы звали «Мечта», я так и сказал.
— Надо приспосабливаться. Начинаем новую жизнь.
Китыч еще не понял, насколько это серьезно, и продолжал играть с божьей коровкой, которая ползала у него на ладони.
— Хватит! Не хотите по-честному? Ну и не надо! Теперь я знаю как нужно. Спорим, в следующем году у меня будут одни четверки и пятерки? Займусь учебой. И спортом займусь. Всерьез.
— А как же отряд?
— Отряд распустим.
— Да ты что?! А как же клятва?
Клятва — это было серьезно. Я помолчал.
— Об этом потом подумаем. Характеристики на членов ЛНЗП, клятву, планы пока спрячем. Мы честно выполнили свой долг, Кит! Пусть теперь другие... попробуют. Любите подхалимаж? Пожалуйста! Любите примерных мальчиков? Получите! И врать научимся, как миленькие. Да, Кит?
— А чего тут учиться? — Кит расстался с божьей коровкой и вздохнул. — Я и так вру, как сивый мерин. Сам же помнишь, как в моем дневнике страницы выдирали с двойками, а Тимка потом пятерки рисовал... Батя тогда по комнате бегал, ремень искал, запороть меня хотел, а я убежал на лестницу, помнишь?
Еще бы не помнить! Батя с ремнем выскочил на лестницу в одних трусах, а Китыч кубарем катился вниз и визжал, как поросенок.
— Да я не про то, — с досадой сказал я, — вечно ты со своими двойками. Это нормально. Это жизнь. Старая вобла сама виновата, присралось ей, чтоб ты этот монолог Чацкого выучил, а ты ни в какую!
— Я, как первый «банан» получил за эту муть, — ну, думаю, и ладно, проехали. Зато учить не буду. А она на следующем уроке опять — к доске! «Выучил? — Нет!» Опять двойка. Ну, теперь-то, думаю, успокоилась кочерга — нет! Через день: «Никитин к доске! Читай монолог!» Какой монолог на фиг, если я уже два «банана» за него схватил?! А она еще мне одну двойку! Ну, не сволочь?! Три двойки за один монолог! Чтоб он сдох, этот урод Чацкий! Ненавижу его. Ходит-ходит, гундосит... все недовольный чем-то. Пидорас. А мы должны учить все это. Но все равно я победил, Микки, слышь? Ведь монолог я так и не выучил! И не буду. Я теперь Грибоедова вообще терпеть не могу.
— А надо было выучить, Кит. В этом все и дело! Я понял, что к чему. Вам монолог? Пожалуйста! Вам субботник? А как же! Политинформацию? Да сколько угодно! А с хулиганами пусть милиция борется. Как вспомню, как мы Пончика вломили... вот ослы!
— Он не в обиде. Я с ним разговаривал. Он только не врубается — зачем?
— Я же говорю — ослы. Теперь все будет по-новому. Я уже прикинул распорядок дня: спорт, учеба, отдых — все по минутам!
— Жалко отряд, — вздохнул мой верный Личардо. — А третлей помнишь? А как искали оружие на козлином болоте? А самолетик?
Как можно было это забыть? У меня даже горло перехватило.
Подул ветерок, залепетали листочки над головами, посыпались засохшие цветки за шиворот. Народная млела в жарких объятиях солнца. Мимо прошел Володька Войтюк с трехлитровым бидоном кваса. Остановившись, он снял крышку и хлебнул. И видимо не в первый раз, потому что на вздувшемся пузе у него уже расцвело оранжевое пятно.
— Ты на окрошку-то хоть оставь, варнак ты этакий! — из окна закричала старуха Василиса, которую побаивался весь двор. — Тебя сколько ждать можно, поганец! Вот погоди, матка задаст тебе сейчас! Опять побежишь к бочке!
— Сама побежишь, — негромко отвечал Войтюк, вытирая губы — раскудахталась.
— У тебя сколько? — Китыч выгреб из кармана три копейки.
Я бросил в ладонь пятак.
— На одну кружку хватит, — уныло пробормотал Кит — Да еще очередь, наверное, огромная.
— Все, Кит! Хватит! Клянусь! С этого же дня начинаю новую жизнь! Давай вместе? Завтра утром на пробежку! А потом я английский учить буду. Десять слов в день. Прикинь — за год 3650 слов! А человеку и нужно-то от силы сотня-другая. И тебе хватит киснуть. Не всю же жизнь нам в этом дворе сидеть!
