Уже много лет спустя я спрашивал Китыча, от которого женщины шарахались всю жизнь, как от огня, пока он не нашел свою половину уже в 50 плюс, любил ли он в шестнадцать. Китыч задумался.
— В шестнадцать? Это, значит, в «путяге», на втором курсе? В колхозе, помню, заступился за девчонку перед местными архаровцами. Даже на нож пошел против одного урода. Вырубил его. А она смотрела...
— Ну?!
— Что ну? Я был типа герой в ее глазах.
— И?
— Ничего. Мы с Коляном запьянствовали тогда, а потом в город вернулись...
Жизнь Китыча, правда, можно назвать одним сплошным, затяжным падением; догонять свою любовь ему и в голову не приходило. А вот я, пожалуй, в теорию Андрея вписываюсь. Любовь свою после десятого класса я искал лет пятнадцать, правда и наградил меня Господь щедро, слава Ему!
Но это уже совсем другая история.
С женщинами не только у меня, но и у всех моих друзей (а их пятеро!) было не просто. Догадываюсь — потому они и мои друзья. Других не чаял и благодарю за них Бога. И все-таки, люди МОЕГО круга всегда были малость того... ненормальны. То ли я к ним тянулся, то ли они ко мне. С нормальными мне было скучно.
Нормальные пацаны, школьные, спортивные, дворовые товарищи, однажды влюблялись и однажды объявляли о своей свадьбе. «Ты слышал? Витька Колесов жениться на Таньке Силантьевой! Уже и заяву в ЗАГС подали. Говорят, Танька залетела. То-то ходит — рожа довольная. Наверное, теперь отсрочку дадут от армии».
Витька, разомлевший от счастья, от июльской жары, на скамейке дает интервью желающим.
— Свадьба в «Чайке». Папаша ансамбль пригласил. Обещает мотоцикл купить.
— Витька, да ведь хомут! Не боишься?
Витка довольно хрюкает. Видно, что хомут ему в пору и не жмет совсем. И говорит уже как взрослый.
— Пора. У нас приплод уже намечается. Да и 19 уже.
А вот мой друг Андрей, студент университета, на ту же тему, в том же возрасте, после двух кружек пива в Петрополе:
— Нам нельзя жениться. Наша невеста — литература. Желанная, прекрасная девственница, которая ждет, когда мы грубо возьмем ее талантом и силой. А пока мы только дрочим. Спорим, мечтаем, пытаемся что-то изобразить... А сами боимся. Страшно. А вдруг не получится?
— А вдруг не получится?
— Получиться! Трахнем ее так, что за океаном слышно будет, как она кончает.
Не знаю, как за океаном, но в СССР литература была девой строгих правил и охотно давала только членам партии, которые умело соблазняли ее фантазиями в стиле социалистического реализма. И кончала она только с благословения писательской организации. Мы и в этой среде были чужими.
В какое-то время мысль о том, чтобы утратить эту гнетущую девственность, становится для многих навязчивой. Тут есть два пути. Или утратить. Или соврать. Врать приходилось главным образом тем нервным и самолюбивым юношам, которые уже давно и мучительно доказывали всем, что они круче вареного яйца. Нам (ой, проговорился!) вообще приходится не сладко.
В юношеском сексе, как и в спорте, побеждают здоровые натуры, лишенные рефлексии и стыда, ума и воображения. Они мало читают, и, соответственно, им не приходится преодолевать длинный и тернистый путь от признания пушкинской Татьяны Лариной до влагалища Ирки Петуховой, которая, лежа на спине и не выпуская изо рта сигарету, рассказывает Ваське последние школьные сплетни.
Несколько раз я расспрашивал Славку Петрова, который потерял девственность еще в седьмом классе, как это было и как надо.
— Было? На сеновале. Ну... сначала ты ее целуешь... Везде.
— Как это везде?
— Ну да. Губы, лицо, грудь, живот, ноги, попу....
— Попу?!
— Да. А что? Им нравиться. Некоторые балдеют, если их целуют там... ну ты понял. Я не пробовал, не знаю... А потом залезаешь на нее, и... Первый раз я чуть не обосрался. Тыкаю, тыкаю и — никак! Не лезет! Аж, пот холодный прошиб. А она тогда взяла рукой и сама направила. Она опытная была, лет на десять меня старше. Разведенка. Деревенская. Любила это дело.
У Славки была взрослая любовница. Во дворе ему было скучно, и я его прекрасно понимаю.
Все мои надежды я возлагал на русскую деревню.
Про русскую деревню в Советском Союзе было написано много прекрасных строк. В 70-е годы любить деревню было модно. Дескать, устал от города — езжай в глубинку. Там — чистые родники, чистые нравы, чистые продукты. Там — правда. Там — начало и конец всего. Так сказать, альфа и омега.
Поколение родителей ностальгически вздыхало, вспоминая, как горько пахла русская печь морозным зимним утром, как свежо и ароматно дышала апрельская пашня, вспаханная гусеничным трактором, как весело потрескивала под ногами протоптанная к колодцу льдистая тропинка, как на выжженных солнцем рыжих проталинах робко мерцал первый цветочек мать-и-мачехи, как приходил, наконец, по весне первый, долгожданный, по-настоящему теплый день, когда старики вылезали из зимних нор своих и мостились на завалинках вместе с первыми сонными мухами.
