Так на Народной думали многие. И не только подростки, но и их родители. Советская власть была от Бога. Ее не выбирали, она сама спустилась откуда-то сверху семьдесят лет назад в блеске салютов и дыме пороха, в окружении дивных героев на горячих конях, в кожанках, с саблями. Спустилась, чтобы поведать людям истину и втолкнуть необразованных дураков в счастье. Ее ругали, ее не любили, ее высмеивали, но к ней бежали при первой опасности, и она могла по-отечески надрать уши, но и помочь могла, могла защитить. Но, главное, она была нетленной и в сути своей безгрешной, потому что не от мира сего. Да, в каких-то мелочах она допускала ошибки, иногда досадные и болезненные, но они искупались могучим разумом и волей того, кто лежал в волшебном гробу в центре Москвы и отдавал тайные приказы прямо в Политбюро. Мы знали, что он живее всех живых и что он все видит. В минуту отчаянья старые большевики вспоминали его, и он утешал их новыми чистками, новыми расстрелами и новыми статьями уголовного кодекса.
Отныне я носил на груди значок с его ликом не с ребячьей, беззаботной радостью, как когда-то значок октябренка, а с привкусом взрослой суровости и беспощадности бойца за правое дело.
Такие, как я, вообще были падки до суровости и военной формы. Простое не выстраданное счастье казалось нам незавершенным и неполноценным. Без значительности дело становилось пустым. Распустив тимуровский отряд, я чувствовал себя первое время никчемным. Двор без шпионов и предателей был праздным, лес без призраков войны скучным. Только спорт смог вернуть необходимую цель и самоуважение.
К исходу восьмого класса я мог с уверенностью рапортовать — задача успешной социализации во враждебной среде выполнена! Штирлиц вошел в доверие. Комсомольский значок на груди и короткая стрижка удостоверяли его благонадежность. Связей, порочащих его, он не имел, с товарищами по классу и учителями поддерживал ровные, товарищеские отношения. Отличный спортсмен! Чемпион школы и Невского района по лыжам. От троек в четверти избавился, неоднократно награжден благодарностью классной руководительницы за блестящие проведения политинформаций.
С правдоискательством было покончено! С бунтарскими настроениями тоже. Примерный мальчик Микки, кажется, теперь мог сказать уверенно — жизнь удалась!
Оставался один пунктик, который отравлял жизнь — девчонки.
Я, конечно, не претендую на роль редкого урода, если признаюсь, что мне нравились странные девчонки. До сих пор (!) я завидую парням, которые в правильном возрасте (18 лет!), в правильной обстановке (например, летом, на даче), правильным образом (нежно, трепетно, ласково, умопомрачительно и безболезненно) трахнули правильную, невинную девушку и вскоре стали ее примерным супругом. Совсем уж правильные особи впервые трахнули свою супругу после ЗАГСА и свадебного застолья в теплой чистой постели с нежными словами «люблю до гроба».
Увы, это не про меня. Во-первых, трахаться я хотел уже... ну очень рано. Во-вторых, невинные и правильные девушки меня почему-то не привлекали. Отличница Маринка Богданова, вполне себе симпатичная дивчина, привлекала мою грешную плоть не больше, чем школьная уборщица Люба. Зато Ленка Везушко после известного сексуального скандала прочно прописалась в моих порочных фантазиях. Меня напрочь убивала простая, в сущности, мысль, что вот я, примерный советский школьник, который чистит по утрам зубы и принимает душ, который сморкается в носовой платок и стесняется рыгнуть за столом, который взволнованно рассказывает перед классом как унижают негров в Америке, возьмет и снимет с девочки трусы. Стыдуха-то какая! Фу!
А ведь очень хотелось!
Ну, не с отличницы, конечно. Отличницы раздевались после свадебного застолья сами, аккуратно складывали платье на спинку стула, осторожно ложились на спину, раздвигали ноги, закрывали глаза и протягивали руки к молодому мужу, который нежно накрывал собой тело супруги. Отличницы в школе вообще мало интересовали мальчишек с норовом самцов. Отличницы были предназначены в будущем для отличников, а пока набирались знаний, чтоб передать их своим детям. «Оторвы» в коротких юбках и с глазами, в которые боялся заглядывать сам директор школы, в восьмом классе казались мне ведьмами. Я краснел и опускал голову, едва их завидев.
А любовь? Любовь ушла. Далеко и надолго. По крайней мере, я не помню ее ни в девятом классе, ни в десятом. Мой университетский друг, Андрей, так же бесплодно проскочивший этот возраст, как-то на полном серьезе сказал, что вся жизнь человека зависит от того, любил ли он в 16 лет или не любил. Любил? Значит, нормальный, и жизнь будет нормальной, без особых падений и взлетов. Не любил? Будешь догонять свою любовь всю жизнь. И хорошо, если Господь наградит, наконец, достойной, любящей женщиной, которая вернет тебе растоптанный в юности аленький цветочек и избавит тебя от злых чар колдуньи-судьбы.
