Поскольку дело было в походе, для Кита вырыли яму и опустили туда на веревке. Такая была в полевых условиях гауптвахта. Еду тоже опускали на веревке.
— Самая большая ошибка Родины, Никитин, — сказал потом командир батальона перед строем, — что тебя взяли в армию.
Это, конечно, он шутил. Армия как раз стояла и стоит на Китычах.
После службы Кит разорвал и выбросил свой комсомольский билет в унитаз. В военном билете, который после армейской службы выглядел, как после битвы на Курской дуге, он подтер надпись о членстве в рядах комсомола, добавил грязи, размазал; подумывал даже о капле крови. «Мастрячили» документ мы вместе, у Кита на кухне.
— Как думаешь, — спросил он, задумчиво вертя билет в грязных пальцах. — Добавить крови?
— Ты еще дырку добавь. От пули. Скажешь в кадрах, в миллиметре от сердца прошла. Но ты еще успел крикнуть: «Всех не перебьете, гады! Передайте Михалычу, что бутылку 33-го портвейна я закопал...» И тут сознание тебя покинуло. Но враг оживил твою измученную тушку, и тебя долго пытали, чтоб ты рассказал, куда закопал бутылку.
— Кстати, — оживился Китыч, — я так и не нашел вчера пузырь розового, который, точно помню, где-то припрятал. Все обыскал. Ведь не булавка! Где-то лежит, зараза... 19 градусов, три процента сахару. Мой любимый размер...
...Короче, решили, что кровь — это перебор. Наутро следующего дня Кит пришел устраиваться в отдел кадров на завод.
— Комсомолец? — спросили там.
— Нет!
В отделе кадров были ушлые ребята.
— Покажи военный билет.
Долго вертели, советовались, хмыкали, наконец, сказали.
— Ладно, мы тебя примем.
— Не надо.
— Ты что, против? Принципиально? М-м-м?
— Нет. Не против. Не хочу.
— Почему?
— Не хочу! — просто и доходчиво отвечал Китыч за шесть лет до профессора Преображенского.
— Ты не любишь комсомольцев?
— Люблю.
— Тогда почему?
— Не хочу!
От него отстали, пообещав присмотреться.
Зато теперь, каждый раз, когда в цехе объявляли комсомольский субботник, Китыч, вытирая ладони грязной ветошью, подходил к какому-нибудь безусому комсомольцу, и спрашивал с приторным сочувствием.
— Что, завтра на субботник?
— Да вот... надо, — отвечал вчерашний пэтэушник грустно.
— Надо, надо. Ведь ты же комсомолец! И что, бесплатно?
— Так ведь субботник же.
— Да, да, субботник. А я вот тоже выйду. За двойную оплату.
— Это почему же?
— А я не комсомолец, — говорил Китыч, уже не скрывая радости. — Комсомольцы работают бесплатно, а я — за деньги. Усек?
— Усек, — угрюмо отвечал молодой.
— Каждому свое, — продолжал куражиться Китыч, — зато ты имеешь право ходить на комсомольские собрания после смены. А меня не пустят.
— А на фига тебе это собрание?
— А как же?! А узнать про политику партии? Про космические корабли, которые бороздят просторы Вселенной? Ты что?! Комсомольское собрание — это, братишка, первое дело, без собрания мы по деревьям начнем прыгать. Как макаки.
— Так вступай.
— В комсомол? — Китыч скорбно вздыхал. — Не могу брат. «Капитал» Маркса так и не осилил. И портвешок люблю, грешным делом. Но мы, старики, верим в вас, молодых.
Кто научил Кита этому цинизму? Никто. Жизнь сама научила.
Но тогда, в седьмом классе, мы взволнованно вглядывались в маленькую книжечку с вклеенной фотографией и чувствовали, что вот это уже серьезно, что это не красная тряпка, обмотанная вокруг шеи, что мы приобщаемся к этим гулким коридорам в величественном здании райкома, к этим загадочным кабинетам с непременными портретами вождей, где вершились дела государственной важности, к этим подтянутым молодым людям в серых костюмах, которые с озабоченными серьезными лицами снуют из кабинета в кабинет, не замечая случайных посетителей, но кивая только своим, посвященным в тайну власти.
Власть уже тогда кольнула меня. Больно. Я вспоминал конопатую девку за кумачевым столом и пытался понять, как смогла она проникнуть в эту таинственную цитадель, как умудрилась занять место за столом, которое позволяло ей задавать всякие дурацкие вопросы таким олухам, как я. Из чего они сделаны, эти конопатые? В чем их сила?
С Китычем на подобные темы говорить было бесполезно. Он смотрел на свой дальнейший жизненный путь доверчиво и просто — куда кривая выведет. Лишь бы не учить монолог Чацкого или отрывок Толстого «После бала». Власть он считал привилегией избранных, загадочной, враждебной силой за кремлевским забором, и чурался ее, как его предки крестьяне чурались сначала управляющих-немцев, назначенных из Лондона помещиком, а потом уполномоченных райкомов и губкомов, от которых, кроме неприятностей, можно было ждать только крупные беды.
