У моей мамы глаза затуманивались, когда она вспоминала, как бездонный звездный небосвод накрывал призрачно-белые поля, когда она с подругой Алей (ставшей потом моей теткой, между прочим) ночью возвращалась домой с танцев из соседней деревни.
— Красота — необыкновенная! Далеко видно вокруг. Тихо! Наст под ногами скрипит, пар изо рта. Страшно было. А вдруг волки? Их после войны много развелось. Смотрим-смотрим вокруг, не мелькнет ли где тень. Мы с Алькой для храбрости иногда по стакану самогонки выпивали перед танцами. Тогда весело. Бывало, идем, держимся друг за дружку, шатаемся, а то и упадем от хохота. Хохотали мы тогда с Алькой по любому поводу, как ненормальные. Дед очень не любил это, ругался.
Это была одна правда о деревне. Иногда, в минуту грусти, вспоминала мама и другую.
— Бывало, соберемся в избе, что почище, девки, парни, музыку заводим, но не танцуем. Парни молчат, смотрят друг на дружку волком. Потом девчонки как по команде — брысь из дома. А парни свет выключат и ну, биться!
Как бились? Опять же слово моей маме.
— Красивый был парень, лихой. Я таких любила. Волосы пепельные, глаза — голубые! Никого не боялся! Я за него замуж хотела выйти. И вот как-то махновские сговорились, выманили его из клуба во двор и забили до смерти. 17 ножевых ран потом милиционеры насчитали. Он в Острове умирал. Тяжело. Так и не выдал никого. Дрались почти всегда. Кольями. Солдаты к нам приходили из части. С ними дрались. Я гуляла с одним. С Волги. С собой звал, а потом пропал. Ему колом голову пробили.
Эти бессмысленные жестокие драки в сельских культурных центрах я и сам помню хорошо в семидесятых. Деревня собиралась на танцы, как на бой. Готовились. Совали в карман, кто свинчатку, а кто и ножик. Танцевали местные мало, неуклюже, неохотно; в основном зажигали городские щеголи, особенно студенты, приехавшие к родственникам на каникулы. Девчонки в нарядных платьях жались у стен с плакатами, а пацаны в темных углах злобно пялились на этот праздник жизни и разжигали в груди пожар мести. Мстили не только городским, чтоб много о себе не думали, мстили и деревенским. Якобы за то, что кто-то у кого-то девку увел. На самом деле за жизнь свою беспросветную, глупую, скучную...Словно и не показывали им, дремучим варварам, накануне фильм, как нужно жить и веселиться в стране советской честному труженику. Словно и не читали им, лешим, в клубе лекцию о вреде пьянства... Словно и не боролись сообща за высокую культуру быта!
Советская власть вообще любила бороться. И за права негров в Америке, и за высокие удои на Тамбовщине. Только вот за себя, родимую, не смогла, когда в 91-м бесславно закончились ее дни.
С православными праздниками в Острове власть боролась оригинально. Накануне Пасхи, вечером, особо ретивых забирали в кутузку. Официально — за распитие спиртных напитков. Выпускали, когда крестный ход заканчивался и религиозный дурман якобы выветривался из хмельных голов. Любопытно, сколько атеистов таким образом воспитали районные власти? Если, конечно, смысл подобных мер заключался в этом... Пытаюсь представить себе эту картину. Протрезвевшего Ваську выпускают из кутузки поздней ночью. С трудом дождавшись утра, он бежит в районную библиотеку и умоляет дать ему почитать Маркса или Ленина. Прочитав полглавы, он откладывает книгу и гневно смотрит в потолок: «Так вот в чем дело! Тебя нет, а я-то, бабкой одурманенный, верил. Эх...»
Впрочем, и «верующие» часто не понимали толком, во что верят.
В деревнях престольные праздники отмечали с былым размахом, но при этом никто толком не мог разъяснить, о чем, собственно, шла речь: «Храл? — отвечала на мои настырные вопросы бабка, — так ведь это праздник! В нашей деревне его спокон веку отмечают. Значит, так надо. А почем я знаю, почему так называется? Тебе зачем?» На Троицу садились в телеги и ехали на кладбище. Пили за умерших, как за живых, и так усердно, что многие отсыпались прямо на могилах. Возвращались же с березовыми вениками и с пучками белых цветочков — бессмертником — которые, опять же по старой и мудреной традиции, засовывали в избах куда попало. Считалось, что, если цветочки не завянут вскоре — быть счастью и здоровью в доме! Волшебный край, воспетый Пушкиным! Уже с полсотни лет прошло, как страна бодро и с песнями шагала в будущее путем Прогресса, а на Псковщине, в полях, во ржи, до сих пор обитали русалки и поздней ночью, в полнолуние, лучше было туда не соваться — защекочут до смерти! (Никак не мог взять в толк, как они передвигаются в траве со своими рыбьими хвостами!) В лесах, несмотря на усердные труды пропагандистов из общества «Знание», так и не перевелись лешие и кикиморы, в прудах мирно кимарили, дожидаясь рыбаков, водяные, а убив змею, человек скидывал с плеч сорок грехов без всяких индульгенций, покаяния, строгих постов и молитв.
