Проснувшись в то утро, я потянулся к своему телефону, намереваясь отправить ему смс, где извещу его, что не буду доступен для каких бы то ни было дальнейших бесед, но, едва я взял аппаратик в руку, от Тео прилетела весточка: он спрашивал, не смогу ли я встретиться с ним во второй половине дня в “Ключах накрест”. Я подумал: почему бы и нет? В итоге добрее будет с моей стороны сообщить ему в лицо, что наше знакомство подошло к концу и диплом придется заканчивать без меня, а не уведомлять посредством чего-то настолько безличного, как текстовое сообщение. Поэтому я ответил ему утвердительно, сказав, что буду на месте в три часа. Надеялся, что сцену закатывать он не станет. Сцен я всегда терпеть не мог.
В тот день мы бы отмечали рождение Дэниэла, и почти все утро и всю дорогу до Ковент-Гардена я думал о нем. Его потеря тяжким грузом лежала на мне, но так же, как сейчас я избавлялся от Тео, тогда настала пора избавиться от него. Если б я ощущал муки совести, то не смог бы писать. Правда заключалась в том, что все те годы, когда я воображал, будто мне хотелось стать отцом, я заблуждался. Быть может, мне больше всего нравилась одна мысль об этом, а не действительность, поскольку в конце – почти совсем так же, как и мой брак с Идит, – опыт этот меня не тронул так глубоко, как я на это рассчитывал. Само собой, у меня развилась привязанность к мальчику, и я бы предпочел, чтобы он по-прежнему оставался со мной, но мое естественное состояние – жизнь в одиночку, когда я сам управляю своими движениями и решениями.
“Чужие истории” начались однажды вечером с чернового замысла, когда я несколько приуныл от того, что в недавней пачке работ, поданных в “Разсказъ”, не обнаружил ничего интересного. Почти год прошел с тех пор, как я отыскал такое, что мог бы приспособить как свое, поэтому задумался о собственной жизни и о том, как превратил безвидное начало в триумфальную карьеру. Вот люди, которые поистине имели в ней значение: мои родители, Эрих, Дэш, Идит и Дэниэл, – и правда заключалась в том, что каждый из них внес свой вклад в мой успех. Я принялся набрасывать кое-какие черновики заметок. Припомнил собственные действия с тех пор, как уехал из Йоркшира в гостиницу “Савой” в Западном Берлине, и осознал, что история, которую я ищу, все время была у меня перед самым носом.
То была вовсе не чужая история.
Она была моей собственной.
Не то чтоб я намеревался писать мемуары. Разумеется, нет. Ремеслом моим была художественная литература – и она же служила мне утешительным прибежищем. Кроме того,
Поэтому я и сделал то, что делал всю свою жизнь, – взялся писать.
Начал с росшего в Йоркшире мальчика, которому хотелось чего-то для себя добиться. Я завел себе двойную бухгалтерию, беря правду и воссоздавая ее в точности так, как я ее помнил. Начал со своей дружбы с Хенри Роу, с той ранней своей победы и с первого человека, который заставил меня понять могучее притяжение моей красоты. Ничего, конечно, из этого не вышло, и мне так и не удалось закончить тот рассказ, который я в ту пору пытался написать, но я был юн и не готов упрекать себя за это. Тогда я все еще учился, что уж там, и Хенри оказался прекрасным началом такой учебы.
Затем настал черед Эриха. И Дэша. И Идит. Все это крепкие истории для рассказа. Чтобы облегчить себе труд, первый черновик у меня был написан в точности так, как я все запомнил, с настоящими именами всех, включая меня самого. План был написать о человеке совершенно без всякой совести, о том, кто готов воспользоваться кем угодно, лишь бы добиться своего, о манипуляторе высочайшего уровня. И затем, когда будет написан мой первый черновик, я приступил бы к настоящей работе. Изменил имена, конечно, и провел бы более отчетливые различия между персонажами и прототипами, включая себя. Кроме того, я решил, что мой главный герой будет не честолюбивым писателем, а актером. Эрих и Дэш станут великими людьми театра, Идит – инженю. У меня имелся прелестный замысел на ту главу, где перевоссозданные я и Дэш проводят ночь в доме у Лоренса Оливье и Джоан Плоурайт, где Оливье, коварный старый лис, каким он и был на самом деле, окажется единственным человеком, кто увидит меня насквозь. Я был уверен, что Гор оценил бы сравнение с едва ли не самым неотразимым и талантливым актером, какие когда-либо появлялись на экране. Я написал несколько черновиков этой главы, и она у меня была покамест любимой, поскольку я всегда считал, что если б Гор просто не пожалел времени и узнал меня получше, то мы бы с ним отлично поладили. Жаль только, подумал я, что его больше нет в живых и он этого не прочтет.
