– Мне казалось, я вижу вас насквозь, – наконец выговорил он. – Но, должен признать, такого я не ожидал. Зачем же вообще вам ребенок? Что хорошего может принести кому-то вопящий младенец? Они требуют мгновенного внимания. Щеночек – это я бы еще понял. Но ребенок? В самом деле?
Морис покачал головой и улыбнулся.
– Вы не поймете, – сказал он. – Вам, очевидно, ребенка никогда не хотелось.
– Мне даже не нравится проходить мимо них на улице. Детям в “Ла Рондинайю” вход запрещен.
– Ну вот пожалуйста. Впервые вы увидели меня сутки назад, Гор. Не стоит считать, будто вы меня понимаете. Вы не понимаете.
– Ладно. Но вам же известно, как говорят в Италии, да?
– Что означает?..
– Когда боги желают наказать нас, они отвечают на наши молитвы.
Повисло долгое молчание – ни один из мужчин, похоже, не рвался его нарушить. Гор едва ли мог припомнить, чтобы кто-то из его коллег-писателей за эти годы вообще заговаривал о детях. Даже женщины.
– Что ж, – наконец произнес он, не желая уходить из комнаты, покуда все еще вел игру с отрывом в очко. – Знаете, вчера я долго не спал.
– Вот как?
– Да, я решил прочесть ваш роман.
Морис сел теперь на кровать и провел рукой по подбородку – вид у него был немного встревоженный.
– Ладно, – произнес он. – И что вы о нем думаете?
Гор несколько мгновений смотрел в потолок, словно бы обмозговывая ответ.
– Вы хорошо пишете, – сказал он. – У вас отлично получаются места. Диалоги звучат достоверно, пусть даже вам трудно было воссоздавать их с такого расстояния во времени и географии. Я с этим тоже мучился в “Бёрре” и “Ликольне”, но вы справились успешно. Быть может, вы немного чересчур пристрастны к аллитерациям, и вам явно никогда не попадалось существительное, которое, по вашему мнению, не выглядело бы лучше, если его обрядить в прилагательное. Но в книге чувствуется сильный эротический заряд, и это очень действенно. Тот эпизод, где Эрих и его друг отправляются на озеро и Оскар раздевается, вполне возбуждает на чисто физическом уровне.
– Мне хотелось написать Оскара Гётта бесстыжим в таких вещах.
– Я прочел его не столько бесстыжим, сколько горделивым. Но еще и немного наивным. Ему б и в голову не пришло, что Эрих желает к нему прикоснуться. Мне понравилось, когда оба они потом проснулись на берегу, возбужденные, и не поняли толком, как им воспользоваться этим мигом. Да, это хорошая книга, на самом деле мне в ней нечего критиковать. Немудрено, что она у вас так неплохо пошла.
– Спасибо, – сказал Морис; судя по виду, ему стало легче. – Очень важно услышать от вас такое.
– Почему?
– Простите?
– Почему это очень важно?
Морис пожал плечами, как будто ответ настолько очевиден, что едва ли имеет смысл на этом задерживаться.
– Ну, потому что вы – это вы, разумеется. А я – всего лишь я.
– И что же значит мне быть мною, а вам – вами? Что, по-вашему, разделяет нас, помимо сорока лет разницы в возрасте?
– Вы – значимая фигура в литературе двадцатого века. Вас будут помнить.
– Ой ли?
– Да, я думаю. Я в этом уверен.
Гор улыбнулся.
– Дэш мне сказал сегодня что-то подобное, – произнес он. – Хотя, если честно, мне насрать, будут меня помнить или нет.
Морис тоже улыбнулся и покачал головой. Зубы его бело блестели.
– Я в это ни мгновения не верю, – сказал он.
–
– “Вся слава мимолетна”. Эрих как-то раз мне точно такое же сказал. Когда мы были в Риме.
Улыбка Гора слегка поблекла. Он не рассчитывал, что мальчик знает смысл этих слов. Да и не получал он удовольствия, повторяя чужие реплики. Ему нужно быть первым, всегда и во всем.
– Вчера ночью, – произнес он.
– Что такое?
– Наверное, часа в три-четыре. Я дочитал и выключил свет. И тут произошло нечто очень странное.
Морис поглядел на него, лицо – под контролем.
– И что же это было? – спросил он.
– Очень тихо дверь в мою спальню отворилась, и появилась фигура, облаченная лишь в красный купальный халат. Он закрыл за собой дверь и прошел к окну, после чего повернулся и посмотрел сверху вниз на меня. Я открыл глаза – мне было непонятно, не во сне ли я заблудился. У меня в прошлом бывали такие сны, знаете. О мальчиках, кого я знал, мальчиках, которых не знал никогда, и тех мальчиках, с кем хотел бы познакомиться. В общем, лунный свет падал в комнату так, что фигура оставалась освещена лишь отчасти, но потом он скинул халат, тот упал на пол, и он под ним был наг – не тело, а произведение искусства. Его мог бы лепить Микеланджело – и все равно скульптору не удалось бы передать всю его красоту. Яростная четкость грудных мышц. Такой подтянутый живот. Внушительный член между ног у мальчика – очевидно, готовый предложить наслаждение, если подать ему сигнал согласия.
– И что вы сделали? – спросил Морис.
– Перевернулся на другой бок, – ответил Гор. – Не для того, чтоб не приглашать эту фигуру к себе в постель, сами понимаете. А чтобы ясно дать ему понять, что он меня не интересует.
