Лети, светлячок [litres] полностью

Паника всегда ощущается одинаково. Сперва в желудке образуется тяжесть, затем подступает тошнота, а за ней – какая-то судорожная спертость в легких, которая не проходит, сколько ни вдыхай. Но повод для страха каждый день новый – я никогда не знаю заранее, что спровоцирует панику. Может, поцелуй мужа с привкусом грусти, которая надолго осядет в его глазах. Порой я замечаю, что он уже горюет обо мне, уже скучает, хотя я еще рядом. Но куда хуже то, как Мара безропотно соглашается со всем, что я говорю. Что угодно отдала бы за старую добрую ссору с воплями и хлопаньем дверей. Вот что я хочу тебе сказать первым делом, Мара: в этих ссорах – сама жизнь. Ты боролась за свободу, за возможность не быть только дочерью, еще не зная толком, кто ты, а я боялась тебя отпустить. Это замкнутый круг любви. Увы, тогда я этого не осознавала. Твоя бабушка как-то сказала, что я пойму, как тебе жаль, гораздо раньше, чем ты поймешь это сама, и она оказалась права. Я знаю, что ты сожалеешь о некоторых своих словах так же, как я сожалею о том, что сама наговорила в сердцах. Но это уже неважно. Я хочу, чтобы ты это знала. Я тебя люблю и знаю, что ты любишь меня.

Но ведь и это всего лишь слова, правда? Я хочу пойти дальше. И если ты согласишься меня потерпеть (я уже много лет ничего не писала), я расскажу тебе одну историю. Это моя история, но и твоя тоже. Она началась в 1960 году в одном обшитом вагонкой фермерском домике, построенном на холме возле пастбища. Но по-настоящему интересной она стала в 1974-м, когда в доме напротив поселилась самая крутая девчонка на планете…

Меня дразнили Чмоларки, высмеивали мою одежду, спрашивали, не ослепла ли я, раз так уродски оделась, а я в ответ ни слова не говорила и лишь крепче прижимала к груди обернутые в коричневую бумагу учебники. В тот год моими лучшими друзьями были Фродо, Гэндальф, Сэм и Арагорн. Я воображала себя героиней сказочных приключений.

А еще мы считали себя первыми красотками. Ты уже доросла до этого, Мара? Это когда слепо копируешь всякие модные веянья, но, глядя в зеркало, видишь лишь слегка приукрашенную версию себя самой. Такими были для меня восьмидесятые. Разумеется, Талли полностью отвечала и за мой гардероб…