Лети, светлячок [litres] полностью

– Ранимая? И что это значит?

– В словаре синонимов говорится, что это значит «уязвимая, восприимчивая, чувствительная». Ее легко задеть. Я бы советовала внимательно, очень внимательно наблюдать за ней. Во всем поддерживать. В теперешнем состоянии она склонна совершать необдуманные поступки.

– Еще более необдуманные, чем себя резать?

– Как ты понимаешь, когда девочка наносит себе раны ножом, не исключено, что однажды такая рана окажется чересчур глубокой. Как я сказала, наблюдайте за ней. И поддерживайте ее. Она очень ранимая.

По пути домой я спросила Мару, как все прошло, но она только и сказала, что «отлично».

Вечером я позвонила Джонни и обо всем ему рассказала. Он разволновался – это я по голосу поняла, – но я пообещала заботиться о Маре. И глаз с нее не сводить.

Когда Мара ушла на свой первый сеанс групповой терапии, я села работать над книгой. По крайней мере, попыталась. Пустой экран так действовал мне на нервы, что я на минутку отвлеклась – налила себе вина и встала с бокалом у окна, глядя на переливающийся огнями вечерний город.

Зазвонил телефон. Это был Джордж, мой агент, – звонил рассказать, что интерес к моей книге есть, но предложений он пока не получил. Впрочем, надежда, как он считает, не потеряна. Еще меня приглашают принять участие в шоу «Кандидат».

Ага, разбежалась!

Я как раз высказывала Джорджу, как меня оскорбляют подобные предложения, когда вернулась Мара. Я приготовила нам какао, и мы уселись на кровать, совсем как в ее детстве. Хоть и не сразу, но в конце концов Мара призналась:

– Я не могу говорить с ней о маме.

На это ответа у меня не нашлось, а врать Маре – значит оскорблять ее. Сама я неоднократно обращалась к психологам, и у меня достаточно опыта, чтобы сделать вывод, что причина моих панических атак – не только гормональные нарушения. Я прячу в себе настоящую реку печали. Она была со мной всегда, но теперь печаль поднимается и выходит из берегов. Возможно, если я потеряю бдительность, то река затопит меня и я утону. Вот только словами прошлого не вернуть, в такое я не верю, меня не спасти, даже если с головой окунуть в воспоминания. Я верю в то, что сперва ты падаешь, а потом поднимаешься и идешь дальше.

И посмотрите, к чему это меня привело…

Я обняла Мару за плечи и притянула к себе. Мы тихо болтали о ее страхах, и я сказала, что мама наверняка хотела бы, чтобы она и дальше посещала психолога. Я надеялась, что принесла Маре хоть немного пользы, но откуда мне знать, что ожидает услышать подросток?

Мы долго так просидели, и обе думали о призраке рядом с нами, о женщине, которая свела нас вместе и покинула.

На следующий день прилетел Джонни. Он попытался уговорить Мару вернуться в Лос-Анджелес, однако она уперлась и осталась со мной.

– Тебе хочется побыстрее уехать учиться? – спросила я в пятницу вечером, когда Мара вернулась со второго сеанса с доктором Блум.

Мы с Марой с ногами забрались на диван и укрылись кремовым кашемировым пледом. Джонни вернулся в Лос-Анджелес, и мы снова остались вдвоем.

– Вообще-то я побаиваюсь.

– Да, твоя мама тоже волновалась. Но университет мы обожали, и тебе тоже понравится.

– Курсы писательского мастерства – вот чего я по-настоящему жду.

– Наследственность, куда деваться.

– В смысле?

– Мама у тебя была настоящая писательница, очень талантливая. Если почитать ее дневник…

– Нет! – резко перебила меня Мара – как всегда, когда я затрагивала этот деликатный вопрос.

Она не готова читать то, что написала ее умирающая мать, и стыдить Мару за это я не имела права. Читать этот дневник все равно что ударить себя ножом в сердце. Однако его строки приносят и утешение. Когда-нибудь Мара дозреет.

Зазвонил телефон. Я посмотрела на экран.

– Привет, Джордж, – ответила я, – надеюсь, ты не станешь опять про это гребаное реалити-шоу мне втирать.

– И тебе добрый вечер. Я по поводу книги. Мы получили предложение.

От радости у меня дыхание перехватило. Я и не думала, что так жду этой новости. Я выпрямилась.

– Слава богу!

– Предложение у нас одно, но хорошее.

Я встала и начала ходить по комнате из угла в угол. Когда твой агент начинает тебя продавать, это чревато трудностями.

– Сколько, Джордж?

– Талли, учти…

– Сколько?

– Пятьдесят тысяч долларов.

Я остановилась:

– Пятьдесят тысяч, ты сказал?

– Да. Аванс за право публикации.

Ноги подкосились, и я едва не упала – хорошо, что рядом оказалось кресло.

– Угу.

В обычном мире это куча денег, понимаю. И в детстве я в роскоши не купалась. Однако я столько лет прожила в мире необычном, что сейчас мне сложно было смириться с тем, что моя слава в прошлом. Тридцать лет ты вкалываешь без продыха и надеешься, что создал нечто вечное.

– Талли, уж как есть. Но возможно, что это твое возрождение. Твоя сказка о Золушке. Попробуй заново завоевать мир.

Голова кружилась, воздуха не хватало, мне хотелось завопить, заплакать, нахамить или возмутиться несправедливостью происходящего. Но выбрать надо было что-то одно, поэтому я проговорила:

– Я согласна.