Лети, светлячок [litres] полностью

Шины зашуршали по гравию, я остановила машину и посмотрела на окно Кейти на втором этаже. Всего миг – и мне снова четырнадцать, одной рукой я придерживаю велосипед, а другой кидаю в окно Кейти камушки.

Воспоминания вызвали у меня улыбку. Бунтарка и пай-девочка – так, наверное, казалось вначале. Кейт повсюду за мной следовала, или, по крайней мере, в моих глазах это так выглядело.

В ту ночь мы в темноте гоняли на великах по холму Саммер-Хилл. Парили над ним. Взлетали, раскинув в стороны руки.

Лишь потом, когда стало слишком поздно, я поняла, что это я следовала за ней. Это у меня не хватает сил ее отпустить.

От дома Кейт до моего я доехала меньше чем за минуту, но будто совершила межгалактическое путешествие.

В моих воспоминаниях старый дом, который бабушка и дедушка сдавали, выглядел иначе. Сейчас же палисадник раскурочен, вместо клумб зияют провалы. Прежде дом заслоняли заросли можжевельника, но теперь кто-то выкорчевал кусты, а вместо них ничего не посадил, оставив черные ямы.

Страшно представить, что внутри. За тридцать с лишним лет взрослой жизни я виделась с матерью всего несколько раз. В конце восьмидесятых, когда мы с Джонни и Кейти, словно три мушкетера, трудились в KVTS, я обнаружила мать в Йелме, среди последователей Джей Зи Найт, домохозяйки, объявившей, что в нее вселился дух возрастом тридцать тысяч лет по имени Рамта. В 2003-м я собрала съемочную группу и снова двинулась ее искать, наивно полагая, что времени прошло немало и что, возможно, мы способны начать сначала. Тогда я отыскала мать в ржавом трейлере, она была в жутком состоянии, я такой никогда ее не видела. Я забрала мать к себе домой, меня переполняли надежды, что отныне все пойдет иначе.

Она сбежала, прихватив мои украшения.

Последняя наша встреча состоялась в больнице. На мать напали, избили и оставили умирать. На этот раз она улизнула, когда я задремала в кресле возле ее койки.

И вот теперь я приехала к ней в дом бабушки и дедушки.

Я остановила машину и вышла. Прижимая лэптоп к груди, словно щит, пробралась через раскопанные клумбы, перешагивая через брошенные ржавые лопаты и мешки из-под семян газонной травы. Деревянная входная дверь поросла зеленоватым мхом. Я медленно вдохнула и постучала.

Ответа не последовало.

Не иначе мать, в стельку пьяная, кемарит где-нибудь на полу. Бывало, вернусь из школы – а она с бонгом в руке в отключке на диване храпит, да так, что мертвый проснется.

Я подергала ручку. Не заперто.

Ну разумеется.

Я с опаской приоткрыла дверь и вошла внутрь.

– Эй!

В доме темно и мрачновато. Выключатели верхнего света пощелкали впустую. Я прошла в гостиную, отыскала настольную лампу, включила.

Под рваным ковролином проглядывал потемневший деревянный пол. Мебель семидесятых годов исчезла, вместо нее одно-единственное продранное кресло и приставной столик у стены, явно купленный на распродаже. В углу еще один столик, карточный, рядом два складных стула.

Я почти готова была уйти. В глубине души я понимала, что ничего путного из этой затеи не выйдет, если я что и получу, так это от ворот поворот. Но почему-то так и стояла. Несмотря на прошедшие годы, несмотря на ее предательства, несмотря на всю ту боль, что она мне причинила, я не могла уйти. Все мои сорок восемь лет я мечтала о любви, которой мне так и не дали. Сейчас, по крайней мере, у меня хватит ума не ждать никакой любви.

Я уселась на колченогий стул и стала ждать. Кресло выглядело вполне удобным, но уж очень замызганным, так что я предпочла раскладной металлический стул.

Ждать пришлось несколько часов. Лишь в девятом часу с улицы донесся шорох шин, и я напряглась.

Дверь открылась, и я впервые за три года увидела свою мать. От многолетних скитаний и злоупотребления всем подряд она выглядела древней старухой. Лицо морщинистое, серое. Пальцы какие-то скрюченные. Наверное, когда цепляешься за жизнь, так оно и бывает.

– Талли, – произнесла она.

Я удивилась – мало того, что голос прозвучал неожиданно сильно, так она еще и не назвала меня моим настоящим именем. Всю жизнь она звала меня исключительно Таллулой, а я это имя терпеть не могу.

– Привет, Дымка. – Я встала.

– Я теперь Дороти.

Надо же, и тут перемены. Ответить я не успела, потому что в дом вошел мужчина. Остановился рядом с матерью. Тощий и тоже морщинистый, кожа туго обтягивает скулы, в запавших глазах вся история их обладателя – и история эта не из приятных.

Мать опять обдолбанная, это уж наверняка. Впрочем, откуда мне знать, если другой я ее сроду не видала?

– Я так рада, что ты приехала. – Она неуверенно улыбнулась.

Я ей поверила, как, впрочем, всегда. Доверчивость – моя ахиллесова пята. Моя вера в нее столь же незыблема, как ее предательство. Какой бы успешной и самодостаточной я ни была, десять секунд рядом с ней – и я снова бедная малютка Талли. Живущая надеждой.

Нет уж, не сегодня. У меня нет ни времени, ни сил на эти американские горки.

– Это Эдгар, – сказала мать.

– Привет, – буркнул тощий тип.

Наверняка ее дилер.

– У тебя сохранились какие-нибудь семейные фотографии? – Я явно торопила события, но мне хотелось побыстрее убраться отсюда.