Через семь дней после начала путешествия Алиенора проснулась ночью со странным ощущением: что-то было не так. Ей снился младенец, его пушистая золотистая головка прижималась к ее груди, но когда она взглянула в его крошечное личико, оно начало меняться: румяные щеки посерели, а глаза стали тусклыми и пыльными, как придорожные камни. Он безжизненно обмяк в ее руках, и, когда она прижала его к себе, малыш рассыпался в пыль. Она села, задыхаясь, и прижала руки к животу. Он был тяжелым и твердым, как камень. Она ничего не чувствовала, ни трепета маленьких ручек и ножек, стучавших раньше о стенки ее чрева. Она попыталась снова заснуть, но в конце концов сдалась и пошла посидеть у углей костра, пока не пришло время трогаться дальше.
Людовик хотел посетить святые места Ливана, в их числе и то, где святому Петру были переданы ключи от Царствия Небесного. Земля вокруг зеленела, здесь, в долине источников, можно было немного отдохнуть от палящего зноя. Алиенора пыталась напитаться царящим вокруг миром и спокойствием ради себя и ребенка. Людовик пребывал в прекрасном настроении, ему нравилось путешествовать по-королевски, когда от него требовалось лишь важно шествовать и любезно улыбаться. Она наблюдала за ним издалека – он приветствовал мужчин, широко улыбаясь даже Тьерри де Галерану, которого, судя по всему, быстро простил. У короля все было хорошо. Раймунда Антиохийского он перехитрил, а Алиенору спрятал за шторами паланкина, где ей и место, – так она не могла причинить вреда.
Однажды в пути Алиеноре стало плохо. Тряска в паланкине напомнила о качке в бурном море, разболелся живот. Сначала боль была ноющей, как при кровотечении, но постепенно усилилась до пульсирующих болей настоящих родов.
– Нет, – ахнула она. – Нет, еще слишком рано!
Воды отошли внезапным потоком, с кровью и зеленовато-черной слизью. Алиенора отдернула занавеску и высунулась наружу, чтобы позвать Марчизу, которая ехала на муле рядом с паланкином.
– Мадам? – Марчиза велела мужчинам остановиться и заглянула к Алиеноре. – Святая Мария, – охнула она, на мгновение теряя уверенность в себе.
– Никто не должен знать, – вздохнула Алиенора. – Любой ценой.
Марчиза покачала головой.
– Дальше ехать нельзя, мадам, – сказала она. – Мы должны найти вам убежище.
Она огляделась. В стороне от тропы виднелась пастушья хижина. Всего лишь грубый каменный навес, но больше ничего не было; место паломничества Людовика находилось гораздо дальше.
– Королеве нездоровится, – сообщила Марчиза носильщикам. – Отнесите ее в ту хижину, и я буду ухаживать за ней там.
– Но мы не можем покинуть строй, госпожа, – ответил один из них.
– Если ты не сделаешь этого, она умрет, – в ярости вспылила Марчиза. – И ты будешь в этом виноват. Делай, что я говорю.
– Но король…
– С королем я разберусь. – Марчиза поднялась на ноги. – Госпожа больна тем же, что перенесла в Венгрии. Ее состояние усугубилось после того, каким путем ее вынудили покинуть Антиохию.
Уговорив мужчин отнести паланкин в хижину, Марчиза послала оруженосца к Людовику с тем же рассказом, который изложила носильщикам, и велела привести в хижину и Мамилю.
– Если ты верна госпоже, молчи! – свирепо прошептала Марчиза. – Если кто-нибудь спросит, у королевы ужасное кровотечение.
Мамиля смотрела на нее со страхом и негодованием.
– Я прекрасно знаю, что с госпожой, – ответила она. – Но я не Гизела, я не предаю.
Вместе они помогли Алиеноре перебраться в хижину. Носильщики, услышав слово «кровотечение», держались поодаль – Марчизе это и было нужно. От Людовика прибыл гонец с сообщением, что король продолжит путь к месту паломничества, а Алиенора пусть отдыхает, пока не наберется сил, чтобы присоединиться к основному отряду. Однако для ее охраны останутся стражники, которые разобьют лагерь рядом с хижиной. Гонец настаивал на встрече с Алиенорой, желая убедиться, что она действительно больна, а не притворяется, намереваясь сбежать обратно в Антиохию.
Бросив короткий взгляд на корчившуюся на соломе королеву, гонец быстро вышел.
Рядом с хижиной журчал маленький родник, и Марчиза наполнила ведро свежей холодной водой. В небольшом каменном очаге она развела огонь. Топить можно было и навозом, но среди ее запасов нашелся узелок с древесным углем. Она набила льняной мешок соломой, пытаясь устроить Алиенору поудобнее, и, как только огонь разгорелся, заварила траву, чтобы хоть немного унять боль, хотя и понимала, что не сможет заглушить то, что будет дальше. Кровь в отошедших водах и зеленые пятна испражнений нерожденного младенца рассказывали историю надвигающейся трагедии. Она подозревала, что Тьерри де Галеран не случайно ударил Алиенору, когда они покидали Антиохию.
Алиенора открыла глаза и уставилась на потемневшие от дыма стропила. В животе и меж бедер ощущалась жгучая боль, теперь постоянная и тупая. Горло саднило, как будто она вдохнула слишком много дыма или кричала до хрипоты. Она опустила руку к животу, он оказался опавшим. Ее груди налились, но их уже перевязали льняными полосами. Между бедрами была мягкая ткань. Она чувствовала себя слабой и выжатой.
