– Госпожа? – Марчиза склонилась над ней и прижала руку к ее лбу. – Ах, наконец-то жар спал, – сказала она. – Вам было очень плохо. Вот, выпейте еще.
Алиенора потягивала прохладный горький отвар из чашки, которую Марчиза прижимала к ее губам.
– Мое дитя, – сказала она. – Где мой ребенок? Его пора покормить.
Она оглядела хижину. В дверном проеме висела льняная занавеска, защищавшая от посторонних глаз, но пропускавшая слабый свет. Над очагом вилась ниточка голубого дыма. Мамиля что-то помешивала в горшке, то и дело бросая взгляд на Алиенору.
– Что ты с ним сделала? Покажи его мне!
Марчиза прикусила губу.
– Госпожа… он… родился мертвым. Вот почему роды начались так рано – потому что он умер. Мне очень жаль.
– Я тебе не верю! – Паника и горе готовы были нахлынуть на Алиенору, как поток, сносящий плотину. – Покажи его мне.
– Мадам…
– Покажи! Если есть тело, я увижу его и все пойму!
Марчиза повернулась к корзине, покрытой льняной тканью, на которой лежал крест на цепочке с ее собственной шеи.
– Я собиралась похоронить его на рассвете, – произнесла она. – Воистину, госпожа, я не уверена, что вам следует на него смотреть.
– Я должна его увидеть.
Марчиза откинула ткань, и Алиенора взглянула на то, что лежало в корзине. Она издала один-единственный вопль, а потом впитала горе, свернувшись калачиком и прижимая корзину к себе вместо живого, дышащего младенца. Со смертью ребенка умерла и хрупкая часть ее надежд и мечтаний. Она раскачивалась взад и вперед, заглушая боль.
– Мне все равно, что со мной будет, – сказала она. – Дай мне умереть. Это не святая земля; это мой ад.
На инкрустированном столе между Алиенорой и Мелисендой, королевой-матерью и соправительницей Иерусалимского королевства, стояло керамическое блюдо с изящными конфетами из миндаля и розовой воды, которые арабы называли фалудхаж[23]. Мелисенда с удовольствием откусила кусочек.
– Если съесть слишком много, заболят зубы, – сказала она с горечью, – но они очень вкусные. – У нее был золотистый цвет лица и блестящие темно-карие глаза, веселые, но в то же время проницательные. – Это женские лакомства. Мужчины поглощают их одним укусом, так и не познав радости истинного наслаждения, но даже в этом случае марципан кажется мне хорошей приманкой.
– Разве это не типично для всех мужчин? – Алиенора улыбнулась и тоже взяла конфету, играя роль любезной французской королевы. За этот образ она цеплялась в страшные месяцы после рождения мертворожденного сына в Ливане, пытаясь выбраться из тьмы, которая грозила ее поглотить. Алиенора не смела ослаблять бдительность, потому что боль была слишком сильной, а по ночам ее тревожили яркие, страшные сны. И все же она жила дальше, день за днем, ночь за ночью, и время с бесконечной медлительностью затягивало ее рану. Сальдебрейль вернулся к ней в Иерусалиме две недели назад, еще слабый от побоев, нанесенных ему Тьерри де Галераном и его приспешниками, но в состоянии приступить к своим обязанностям, и это хоть немного ее утешило, потому что она считала его мертвым.
Они с Мелисендой сидели на плоской крыше иерусалимского дворца, защищенные от солнца открытым шатром с развевающимися на ветру прозрачными льняными занавесками. Женщины были одеты в удобные свободные шелковые халаты и тюрбаны на манер иерусалимских франков[24] и наслаждались обществом друг друга, отдыхая в самые жаркие часы дня.
Мелисенда рассмеялась.
– Боюсь, что в целом вы правы, хотя иногда встречаются мужчины, которые отличаются от других, и мы должны ими дорожить.
Алиенора смотрела на голубое небо и дымку, поднимающуюся от древних золотистых камней.
– Да, – тихо сказала она. – Но слишком часто нам не удается их сохранить, не так ли?
Она поймала задумчивый взгляд Мелисенды, но это ее не потревожило. Мелисенда имела право на иерусалимский престол, но ее супруг Фульк попытался отобрать у нее власть, и ей пришлось завоевывать все, что она имела сейчас. Ее также обвиняли в любовной связи с Гуго де Пюизе, графом Яффы, одним из ее ближайших придворных, но она мужественно перенесла бурю и вышла из скандала невредимой.
– Все так, – согласилась Мелисенда. – Это печально, но такова жизнь. – Она бросила на Алиенору одновременно пронзительный и нежный взгляд. – Можете рассказать мне все, что захотите, я никому не скажу. Я знаю о вас и вашей жизни достаточно, чтобы выслушать и понять. Представьте, что остановились у меня и обрели передышку на пути, а в свое время отправитесь дальше.
Алиенора на мгновение замолчала; затем глубоко вздохнула и произнесла:
– Я попросила Людовика аннулировать брак. Наш брак кровосмесительный…
– Как и многие, – ответила Мелисенда. – Большинство супругов состоят в той или иной степени родства, но это не приводит их к аннулированию брака, если только они сами того не пожелают. – Она склонила голову набок. – Говорите, что это вы попросили Людовика, а не наоборот? Почему?
