– У тебя будет время подготовиться, – холодно бросил он. – До тех пор я отказываюсь об этом говорить. Я встретил в Вифлееме Его Рождество. Теперь я буду праздновать Его смерть и воскресение в том месте и в то время, где это произошло.
В его глазах вспыхнул упрямый блеск, сказавший ей, что спорами она ничего не добьется.
– Когда мы приедем в Рим, нам еще нужно будет аннулировать брак, – сказала она.
Людовик пожал плечами.
– Если папа согласен, то пусть так и будет. – Он говорил равнодушно, но на скулах выступили желваки. Она знала, что Сугерий советовал ему не соглашаться на аннулирование брака. Люди говорили, что мужчина, который не может удержать жену или родить наследников, – плохой воин и слабый правитель; а когда монарх не отличается мужественностью и над собой не властен, страдает государство. В пользу Алиеноры, однако, сыграл тот факт, что Людовик отнесся к совету Сугерия неоднозначно. Расставание с Алиенорой все же означало начало новой жизни, а чтобы компенсировать потерю Аквитании, Людовик мог найти новую королеву с хорошим приданым и родословной.
Когда он ушел, Алиенора взяла перо и пергамент и написала Жоффруа де Ранкону. До Аквитании письма шли несколько месяцев и столько же в обратном направлении, и она должна была быть уверена, что в ее письмах нет ничего, что могло бы ее выдать. То же самое касалось и его. Жоффруа присылал отчеты, которые, на первый взгляд, были не более чем словами верного вассала, обсуждающего дела со своей сеньорой, но они оба умели читать между строк.
Она рассказала ему о потере ребенка, и он был опечален. Он делал все возможное, чтобы удержать Аквитанию на плаву без нее, но Сугерий и вмешательство французов стали для него испытанием. Он часто думал о ней и молился о ее возвращении и положительном исходе дела в Риме. К своему последнему письму он приложил брошь с эмалевым изображением орла с распростертыми крыльями. Она носила ее каждый день и сейчас прикоснулась к ней, прежде чем обмакнуть перо в чернильницу из бараньего рога с темными чернилами и написать, что она будет дома к тому времени, когда следующий урожай наполнит амбары, и с Божьей помощью будет свободна.
Алиенора смотрела на солнечные блики, сверкавшие на морских волнах, пока сицилийская галера прокладывала белые борозды по сапфировой воде. Сильный ветер наполнял паруса, и они быстро продвигались к намеченной цели – Калабрии. Повар жарил на палубе свежевыловленные сардины и готовился подать их с горячими лепешками, приправленными чесноком и тимьяном.
Прищурившись, Алиенора разглядела другие суда французского флота. Корабль Людовика, естественно, был самым большим, и на верхушке его мачты развевался голубой с золотом вымпел с королевскими лилиями. Ее собственный корабль, над которым реяли и лилии, и аквитанский орел, был меньше, но она радовалась, что не плывет с Людовиком. Находиться в его обществе стало для нее невыносимо.
Они шли морем уже четыре дня, и пройдет еще две недели, прежде чем они достигнут Калабрии, которой правил их союзник – король Сицилии Рожер. А затем из Калабрии они направятся в Рим, где ее ждет благословенное облегчение – аннулирование брака.
Повар выложил сардины на блюдо и посыпал зеленью. Оруженосец подал блюдо Алиеноре, и она как раз откусила первый аппетитный кусочек, когда до них донеслись крики с одного из других судов и звуки рога.
Она быстро прожевала и проглотила.
– Что случилось?
Матросы стали кричать что-то друг другу и поспешно подтягивать паруса, пытаясь набрать скорость. Повар схватил кувшин с водой и залил огонь.
– Греки, мадам, – коротко пояснил он.
Алиенора, охваченная тревогой, отодвинула еду в сторону. Греки находились в состоянии войны с сицилийцами, а поскольку Людовик объявил себя союзником Сицилии и их корабли принадлежали королю Рожеру, они тоже стали мишенью. Император Мануил Комнин обещал награду любому капитану, который захватит короля и королеву Франции и доставит их к нему в Константинополь.
Алиенора отошла в сторону, пока команда натягивала парус. Они находились на внешнем краю конвоя и, несмотря на усилия матросов, отставали вместе с еще одним судном. Остальные, вместо того чтобы повернуть и приготовиться к бою, налегли на весла и удирали изо всех сил.
Затаив дыхание, она смотрела, как надвигаются враги. У греков было больше весел, и они так быстро сокращали разрыв, что ничего нельзя было поделать. Греческие корабли сверкали бронзовой обшивкой на носах, выполненной в форме вытянутых звериных рыл. Когда механизм приводился в действие, трубка на конце морды вспыхивала смертоносным греческим огнем.
– Я лучше брошусь за борт, чем вернусь в Константинополь, – сказала Алиенора Сальдебрейлю, который стоял рядом с ней, положив руку на эфес меча.
– Госпожа, этого не потребуется. Помощь придет.
– Хорошо бы. – На мгновение она закрыла лицо руками. Она снова была бессильна, не могла предпринять ничего, чтобы предотвратить происходящее.
