Генрих кашлянул и глотнул вина. Он не предполагал, что возьмет в жены женщину старше себя, да еще и побывавшую замужем за другим.
– Так и будешь молчать?
– Я не ожидал этого, сир, – сумел ответить Генрих. Мысленно он увидел себя в постели с измученной жизнью ведьмой. Он помнил, как его отец имел дело с Алиенорой и Людовиком, когда сам Генрих еще бегал за своей кормилицей. В его представлении идеальная невеста должна была быть девственной, невинной и моложе его, но политическая реальность диктовала иное. Оказавшись между своим идеалом и жестоким фактом, Генрих ненадолго растерялся, и это сбило его с толку.
– Что ж, бросай удивляться и привыкай к этой мысли, – отрывисто сказал Жоффруа. – Я ожидаю от тебя согласия в этом вопросе.
Генрих напрягся.
Жоффруа поднял указательный палец правой руки в знак предупреждения.
– Выгода прежде всего. Ты получишь Аквитанию за исполнение брачного обета. Твоя власть будет простираться от Лимузена до Пиренеев и даст средства для продвижения в Англии и Нормандии. Упустишь такой шанс, им воспользуются другие, оставив тебя в дураках.
Генрих скорчил гримасу.
Лицо Жоффруа налилось кровью.
– Не смотри на меня так, будто я предложил тебе дохлую рыбу! Такой возможности больше не представится. Я хочу получить Аквитанию; я достаточно долго за ней гонялся. Если откажешься, уверен, что один из твоих братьев с радостью согласится.
Генрих посмотрел на отца.
– Я не говорил, что отказываюсь. В самом деле, вы правы. Это прекрасная возможность, и вы сами мне ее предоставили. Я еще не думал жениться.
– В твоем возрасте я уже три года был женат на твоей матери.
– Вряд ли этот союз был заключен на небесах, не так ли? Что ты сказал тогда собственному отцу?
– Дело не в этом, как ты прекрасно понимаешь, – сказал Жоффруа, его глаза вспыхнули от гнева. – Алиенора Французская – вполне подходящая пара, и я не желаю слышать никаких возражений, ясно?
– Ясно, сир, – ответил Генрих. – Могу я удалиться?
Жоффруа махнул рукой.
– Пока да, но мы должны поговорить об этом подробнее, потому что нам нужно подготовиться ко всему до прибытия в Париж.
Генрих поклонился отцу и успел дойти до уборной, прежде чем его вырвало хлебом, которым он едва не подавился. Он ненавидел, когда с ним обращались как с ребенком и приказывали. Он был герцогом Нормандии и взрослым мужчиной. Он хотел быть свободным и поступать по своему усмотрению, а не слушаться отца, словно младенец. И все же отец был прав, и этой возможностью нужно было воспользоваться. Он вытер рот тыльной стороной ладони, а затем сжал кулак и в ярости ударил им по стене.
– Что случилось? – В дверях стоял его сводный брат Гамелин. Он был старше Генриха на три года, красивый, крепкий молодой человек с темными волосами и переменчивыми ореховыми глазами. Некоторое время, вплоть до своей смерти при родах, его мать была любовницей отца Генриха. Сестра Гамелина, Эмма, сейчас жила в светском доме для женщин при монастыре Фонтевро.
– Ничего, – сказал Генри.
Их отношения с Гамелином были замешены на обидах и соперничестве, но в то же время сводные братья сражались бок о бок против всего мира. Сражения Генриха были сражениями Гамелина, и, если дело доходило до драки между Генрихом и двумя его законными братьями, Гамелин всегда принимал сторону Генриха – из корыстных побуждений по крайней мере.
– Непохоже на ничего.
– Это личное дело между мной и нашим отцом, – ответил Генрих, зная, что не может ничего сказать даже Гамелину. – Ты скоро все узнаешь.
Гамелин поджал губы, решая, стоит ли обижаться.
– Боже, мне нужно выбраться отсюда. – Генрих вышел из туалетного закутка. – Пойдем, покатаешься со мной.
Глаза Гамелина вспыхнули.
– Разве ты закончил все дела с отцом?
– На сегодня – закончил, – сквозь зубы процедил Генрих. – Мы обсудили более чем достаточно.
Гамелин пожал плечами, согласившись ехать с Генрихом, потому что ничего не доставляло ему большего удовольствия, чем нестись в галопе на отличной лошади навстречу ветру. Они часто скакали наперегонки. Обычно Генрих побеждал, но порой удача улыбалась и Гамелину, и он ценил такие мгновения.
Однако сегодня Генрих скакал так, словно адские гончие кусали его за пятки, и Гамелину пришлось наглотаться пыли – он понял, что Генриха что-то сильно разозлило, но не знал, что именно.
Генрих беспокойно бродил по покоям в Большой башне, отведенным ему с отцом. На стенах висели добротные гобелены, плотные и тяжелые, а сами стены были расписаны фризом[28] из цветов аканта[29]. Шахматная доска занимала столик между мягкими креслами у окна в нише, и там же лежала освященная книга псалмов на случай, если ему или отцу захочется почитать. Все это было сделано с большим вкусом и в то же время пышно, и совсем не так, как Генрих ожидал от Людовика Французского; но, по всей вероятности, эти покои для гостей обставила королева, а значит, по ним можно было понять кое-что о ней самой.
Жоффруа сидел на кровати, потирая больную ногу.
– Помни, никому ни слова о другом деле. Здесь важна деликатность.
