Кто-то пошутил о большой сосиске, что вызвало бурный смех, но Жоффруа промолчал. Вместо этого он отправился горбиться в одеяле в одиночестве, с кубком вина в руке, из которого почти не пил.
– Что с ним? – спросил Гамелин.
Генрих покачал головой:
– Наверное, перегрелся на солнце. Последние несколько дней его беспокоила нога, а ты знаешь, как он дуется, когда у него что-то болит. Оставь его в покое, и скоро он поправится.
Освеженный и отдохнувший, отряд оделся и двинулся в путь. Жоффруа с трудом сел на лошадь, его все еще била дрожь. Через некоторое время он опустил поводья, и его вырвало.
– Сир?
Генрих в замешательстве отпрянул. Лицо его отца все еще было раскрасневшимся, а глаза остекленели, будто поцарапанные голубые камни.
– Не смотри на меня так, – огрызнулся Жоффруа. – Ничего страшного. Продолжайте, иначе мы не доберемся до Ле-Люда до наступления ночи.
Генрих обменялся взглядом с Гамелином, но ничего не сказал, лишь приказал кавалькаде ускорить шаг.
Они добрались до Ле-Люда к закату, небо на западе было цвета увядшей розы. Солдаты открыли ворота, чтобы пропустить их, и они рысью въехали во двор. Жоффруа на мгновение выпрямился на своем жеребце, собираясь с силами. За время путешествия он болел еще дважды, и все его тело дрожало. Когда он все-таки решился сойти с коня, его колени подкосились, и только Генрих с Гамелином спасли его от падения, вовремя подхватив. Отец горел в лихорадке, и Генриха охватило дурное предчувствие.
В течение следующих трех дней состояние Жоффруа ухудшалось. Его легкие застудились, а тело покрылось сильной красной сыпью: немое доказательство того, что он подхватил заразу в Париже. Лекарь покачал головой, и капеллан принял исповедь графа Анжуйского. Не в силах поверить в происходящее, Генрих метался по комнате больного как загнанный лев. Отец был неизменным спутником его жизни, всегда рядом, всегда поддерживал, даже когда Генрих уже не нуждался в опоре. Они часто спорили, и между ними постоянно возникали трения мужского соперничества, но тем не менее их связь была крепкой и дружеской. Они были связаны: отец с сыном, сын с отцом и мужчина с мужчиной. Генрих хотел перестать зависеть от отца, но в то же время не хотел отпускать его.
– Ты протопчешь дыру в полу, – сказал Жоффруа, его голос был слабым и дрожащим от раздражения. Он лежал на кровати, поддерживаемый многочисленными подпорками и подушками. За последние пару часов жар уменьшился, но дышал он с трудом, а руки и ноги его посинели.
Генрих подошел к кровати и взял отца за руку.
– Я больше ничего не могу сделать, – ответил он.
– Ха, ты никогда не отличался спокойствием, – сказал Жоффруа. – Этому ты можешь поучиться у Гамелина. – Он кивнул на своего внебрачного сына, который сидел на стуле у очага, склонив голову на сцепленные руки, его отчаяние было почти осязаемым.
– Я успокоюсь, когда умру.
Жоффруа фыркнул от мрачного веселья.
– Ну теперь мне легче!
– Ты не захочешь, чтобы я успокоился.
– Иногда это тебе бы не помешало. Садись. Я хочу поговорить с тобой, пока дышу и не растерял разум.
С неохотой Генрих занял место у кровати. Это был его долг – бдеть, но на самом деле он хотел бы оседлать коня и мчаться, как ветер, обгоняя смерть.
Жоффруа собрал все свои силы и заговорил останавливаясь, чтобы вздохнуть:
– Ты мой наследник. Анжу будет твоим, как и Нормандия.
Генрих покраснел. Вот тебе и постоянные требования младшего брата о том, что Анжу должно принадлежать ему. Он был рад, что его отец нашел с ним общий язык в этом вопросе.
– Я буду править по совести и возвышать их, – сказал он.
– Проследи за этим. Не подведи меня. – Жоффруа замолчал на некоторое время и закрыл глаза, собираясь с силами, чтобы заговорить снова. – Но у твоих братьев должно быть что-то. Я оставляю дар Гильому на твое усмотрение, но я хочу, чтобы ты отдал Жоффруа должное.
Генрих напрягся. Это прозвучало не слишком ободряюще. Единственное, чего заслуживал Жоффруа, – это пинка.
– Должное, сир?
– Он должен получить замки Шинон, Лудун и Миребо. Традиционное наследие младшего сына.
Генрих поджал губы. Он не собирался позволять младшему брату распоряжаться этими замками. Они имели слишком важное стратегическое значение. Он прекрасно знал, что выскочка желает заполучить все Анжу. Он не удовлетворится таким наследством и использует его только для разжигания мятежа.
– Ты меня слышишь? – хрипло осведомился Жоффруа.
– Да, сир, – пробормотал Генрих.
– Тогда поклянись, что сделаешь это.
Генрих сглотнул.
– Клянусь, – сказал он сквозь зубы. Рядом не было капелланов, которые могли бы выслушать клятву. Умирающий не должен пытаться навязать свою волю живым.
Жоффруа оскалил зубы.
– Ты клянешься под страхом моего проклятия, – прохрипел он. – Ты также будешь заботиться о Гамелине. Он твоя правая рука и происходит от того же семени. Надеюсь, ты об этом не забудешь. Он будет твоим преданным союзником.
Генрих с большей готовностью кивнул в ответ на этот приказ.
– Я присмотрю за Гамелином, сир, – сказал он, оглянувшись через плечо. – Когда Англия станет моей, я найду ему подходящую наследницу и достойные земли.
