Паша и Татьяна промолчали. Бланка Давидовна, весьма религиозная и полностью убежденная в своей греховности, все же иногда изучала ладони и чайные листья. Это считается?
Сайка выпрыгнула из гамака.
– Пошли ко мне! – предложила она. – Моя мать лучше всех! Она вам расскажет о вашем будущем.
Татьяна покачала головой:
– Поздно уже, Сайка. Может, в другой раз.
– Нет, идем сейчас! Ты что, боишься? Паша, ты позволишь сестре напугать тебя?
Любопытный Паша никогда не сопротивлялся вызову, и он потащил Татьяну за собой. Паша был очень любопытным. Прижимаясь к нему, Татьяна зашептала:
– Если бы ты умел читать, ты бы сейчас вспомнил историю Синей Бороды. Пустое любопытство, милый Паша, часто приводит к глубоким сожалениям.
– Ну да, если бы я был глупой женщиной, я бы об этом тревожился, – шепнул он в ответ.
– Паша, ты разве не чувствуешь, как она пахнет?
– О чем ты?
– У нее такой кислый запах! Когда ты к ней подходишь, тебе не хочется зажать нос?
– Таня, ты с ума сходишь! Серьезно! Она хорошо пахнет. Потише…
В доме они не увидели матери Сайки. Двери в спальни были закрыты. Ребята сели на диван в темной гостиной, где сильно пахло дымом, и ждали.
– Она выйдет с минуты на минуту, – сказала Сайка. – Я вижу, ты смотришь на наши книги, Таня. Тебе какие нравятся?
– Всякие.
На полках у Канторовых стояли странные вещи. Татьяна не могла оторвать взгляд от картины с большим синим павлином над печью.
– Тебе не нравятся наши книги, Таня? – Сайка передернула плечами. – Ну, твой Диккенс, твой Дюма не пишут о том, что мне интересно. Мне нравится Горький. Мне нравятся Маяковский, Блок.
– Да, я вижу, – сказала Татьяна, неохотно отводя глаза от яркой птицы. – Горький умер. Маяковский умер. Блок умер. Как насчет Осипа Мандельштама? Он тебе нравится? Он лучшее из того, что у нас есть, – и он еще не умер.
– Кто?
Сквозь открытое окно Татьяна слышала треск сверчков, шорох листьев, а потом в воздухе разнесся заунывный вой.
Она посмотрела на Пашу.
Сайка быстро сказала:
– Расскажи о Мандельштаме.
Татьяна понизила голос:
– Где он, Мандельштам? Официально у него пневмония, и он лежит при смерти. Но мой дед говорит, что скоро они заявят, будто он покончил с собой после критики его стихов. – Татьяна почтительно повторила слова деда.
Глаза Сайки вспыхнули.
– Так твой дедушка говорит, вот как? А кто такие
Вой продолжался.
Татьяна недоумевала.
– Сайка?.. – начала она.
– Таня, тихо! – Это Паша.
– Я думала, твой дедушка учитель математики, – сказала Сайка, – а не распространитель слухов.
Пронзительные звуки мешали Татьяне продолжать нормальный разговор.
– О боже! – воскликнула она наконец. – Что это такое? Это где-то в том доме?
Паша уставился в грязный деревянный пол.
– Я не знаю, – спокойно ответила Сайка. – Слышишь? Прекратилось. Но скажи-ка мне… Что еще твой дедушка знает о предателе Мандельштаме?
– Кто сказал, что он предатель? – тихо произнесла Татьяна. – Все те потрясающие стихи, которые он написал во время революции и потом, в ссылке, – исчезли, изъяты из печати! Как будто и его самого вычеркнули. Как будто он и не существовал вовсе! – И так же шепотом Татьяна закончила: – «Быть может, прежде губ уже родился шепот…»[5]
– Вот так и следует обращаться с врагами народа, – заявила Сайка. – Изъято, как будто и не существовало. Даже «шепота» не осталось. Ничего не осталось.
– Поэт Мандельштам – враг народа? – удивилась Татьяна.
– Конечно! Он тот, кто верит в личность больше, чем в государство. Но личность мертва! Союз писателей не раз ему твердил, твердил всем – только социалистический реализм! Никакой лирики! А он прямо выступал против всех указаний и правил, установленных этой доктриной! Потому и стал врагом народа.
Татьяна помолчала.
– Сайка, мне кажется, ты не знаешь, кто такой Мандельштам.
Сайка беспечно бросила:
– Ох, я кое-что знаю о нем!
– Да, – кивнула Татьяна. – Для дочери пастуха, для человека, жившего в горах, не читавшего книг и газет, ты определенно знаешь много… о многом.
В голосе Татьяны прозвучала легкая растерянность, но Сайка ответила тоном раздувшегося от гордости павлина:
– Я тебе говорила, Таня. Я сделала своей задачей знать все. Поэтому мне и хочется, чтобы мама заглянула в твое будущее.
Громкий нечеловеческий вопль вдруг возобновился.
Паша вскочил:
– Знаешь что? Нам пора.
– Нет-нет, подождите, – возразила Сайка. – Она выйдет через минуту.
– Нет. Идем, Таня. – Он схватил сестру за руку и рывком поднял на ноги.
– Сайка, что это за звук? – спросила Татьяна. – Такой звериный вопль мертвого разбудить может! Пожалуйста, скажи, что это не твоя мать!
– Таня, идем!
– Паша прав, – ответила Сайка, спокойно сидя на диване. – Вам и правда лучше уйти.
Паша дернул Татьяну за руку. Но она беспокоилась, тревожилась. Она смотрела на закрытые двери, на открытые окна…
– Нет… это… где-то там… похоже на кошачий концерт…
– Может, это и есть кошки, – сказала Сайка. – Или койоты.
– Койоты… – повторила Татьяна. – Хищники… в Луге? – Она повернулась к брату. – В Луге есть волки, Паша?
– Я не знаю, Таня. – Паша стремился наружу и тащил за собой Татьяну. – Вечно эти твои вопросы… Когда ты остановишься?
