– Повтори за мной – «аминь», – толкала бабушка в бок, и я зачарованно повторяла волшебное слово, отдававшее языку привкус золотой монеты.
И как это можно объяснить?! Молитва работала, родимая, делала свое дело, как море ворочает камешки и стачивает им бока: пелена переставала давить на глаза, железный обруч расслаблялся, дурнота уходила с легкими слезами, и бабушка начинала истошно зевать, много раз подряд, как наша собака Бимка – якобы с каждым зевком отматывалась нить злой воли. Не слишком премудрые, неловкие слова имели непонятную власть над темными силами.
– Ба, – расслабленно спрашивала я, – а почему ты молитву читаешь «Во имя Отца и Сына и Святого Духа»? Тебе же нельзя! У тебя же «Иль алла иль алла, Мухаммеде ресулла»?
– Много ты понимаешь, – хмыкала бабушка, продолжая массировать твердыми пальцами кожу головы, так, что лицо ходуном ходило. – Все можно, если помогает. Помогло же?
– Мгм, – уплывая в блаженном отсутствии боли, подтверждала я.
– Это наша старая вера. Да и вообще, наверху лучше знают, что нам делать.
У бабушки были молитвы для капризных беременных, для легких родов, для того, чтобы молока у роженицы стало много.
А еще была молитва от испуга.
Хоть я замучила бабушку своим бесстрашием, иногда все-таки пугалась.
Это бывало редко, и я точно знала, что именно меня пугало: человеческие крики или вообще слишком громкие звуки.
Ни собаки, ни высота, ни пчелы, ни шприцы, ни кровь, ни темнота, ни летучие мыши или сердитые индюки – ничто меня пугало. Только то, что исходило от людей. А в деревне могло быть всякое – например, у соседей играли свадьбу, кто-то упился, подрался, заорал. Или корову забили – и рев несчастной буренки пугал меня до икоты.
Тогда бабушка читала мне эту молитву, которая была гораздо проще, понятнее и ложилась в память с первого раза.
Она тоже начиналась с «во имя Отца, Сына и Святого Духа», а потом так:«Молитва испуганному.
Сердце, входи домой-домой,
Сердце, что тебя напугало?
Сердце, входи домой-домой,
Сердце, человек тебя напугал?
Сердце, входи домой-домой,
Сердце, собака тебя напугала?
Сердце, входи домой-домой,
Сердце, шум ли тебя напугал?
Сердце, входи домой-домой,
Сердце, сон ли тебя напугал?
Сердце, входи домой-домой…»
На грузинском это звучит как шелест: «Гуло, моди шина-шина, гуло, рама шегашина…»
И так до бесконечности, насколько хватит фантазии.
А в конце присказка:Сердце – к сердцу,
Душа – к душе,
Разум – к разуму,
Сознание – к сознанию.
Страх, выходи вон,
Радость, входи домой!»
И снова троекратное аминь, поцеловать трижды возле сердца и поплевать через левое плечо.
Это монотонное шептание возле сердца было как шаманские заклинания – успокаивает, гладит, ласкает, убаюкивает.
– Ну что, успокоилась? – рассматривая лицо, спрашивала бабушка озабоченно. – Тогда пошли пописаем – последний испуг выйдет.
– Не хочу, – упиралась я.
– А ты через «не хочу», – напирала бабушка, сгоняла меня с кровати, провожала до самого туалета и дожидалась журчания.
– Что ты нежная такая, – с досадой говорила она. – У тебя нож под подушкой лежит?
– Лежит, – проверяла я.
– А вечером, когда выходишь, говоришь молитву?
– Говорю, – легко врала я. – Ба, а нож зачем?
– Долго объяснять, – отмахивалась бабушка. – Сталь к себе притягивает злое, и человек хорошо спит.
Этих перочинных ножей у нее было штук двенадцать, все знали о ее тайной страсти, и дарили – каждый раз разные. Самый мой любимый ножик был с рукояткой в виде черной пантеры. Его-то я и выпросила под свою подушку.Молитвы молитвами, а преступление ждало наказания, и морали неотвратимо приближались с каждой минутой выздоровления. Морали читать было любимым бабушкиным занятием, и редкий день обходился без эмоциональных выступлений. Каждый шаг, вздох и мысль были регламентированы на сто лет вперед.
Тема сегодняшнего мозгоправства касалась вчерашних прегрешений:
– Ты меня лучше сразу похорони и землей засыпь! Слушать глупые разговоры деревенских баб! Ты забыла, из какой ты семьи?! Ходишь у этих девчонок на поводу, они тебя бог знает чему научат. Твоя мама всегда знала, как с кем себя держать! Не доводи до греха, если сегодня опять убежишь – пеняй на себя!
