– Подожди, как ты с городской девочкой разговариваешь – красавица наша, беленькая, ее небось вообще в тринадцать украдут, кто ее, такую принцессу, родителям оставит! – притворно пропела Сурие.
Из солидарности я пошла вместе со всеми, с тревогой думая, что сделает со мной бабушка за то, что убежала и болтаюсь неизвестно где.
Изгнанные с позором, мы вышли за ворота и – о, удача! – первыми увидели, что подъехали парламентеры.
Папа вытирал лицо платком, я подлетела и затормошила:
– Ну что, спасли, забрали Марину?
– Да подожди ты, – с досадой сказал папа. – Чтобы я в жизни еще раз согласился…
Публика жаждала подробностей.
Подробности были оглашены: вооруженные до зубов дробовиками родственники невесты подъехали к дому похитителя, и там их встретили вооруженные до тех же самых зубов защитники крепости.
Мать невесты, грозная Ламара из рода Цецхладзе, вышла вперед и потребовала показать дочь. Та вышла – что бы вы думали? В стеганом халатике и бриллиантах! И сказала, что хочет остаться!
– Придурки, – обмахиваясь шляпой, сетовал папа. – Два дня бегал с ними, и зачем, спрашивается?! Опозорились только.
– А что теперь Ламара? – возбужденно просили деталей женщины.
– Ламара сказала, что дочери у нее нет, что сказала…
Женщины так заахали, как будто небо устремилось на землю и вот-вот прибьет всех к чертям.
– Пошел я домой, – поднялся папа. И я потрусила за ним, понимая, что без бабушкиных моралей не обойтись. И даже заслуженно, потому что в этот раз я действительно перешла все границы – улизнула без спросу, целый день собирала сплетни с деревенскими, а бабушка страшно не любила их грубых разговоров и шуток, от меня требовалось немедленно идти домой, если собирались взрослые – как сегодня.
Новые впечатления оказались такими сильнодействующими, что у меня страшно разболелась голова и напала плаксивость.
– Ну, всё, опять сглазили, чертовки хвостатые, – встревоженно констатировала бабушка и принялась меня лечить.
Морали откладывались до завтра.
Если у меня болела голова, беспричинно лились слезы и все было через пень-колоду, бабушка укладывалась рядом со мной и начинала лечить.
– Белые дети слабые, поэтому дурной глаз к ним бежит и липнет.
– Не лучше мне черной родиться? – ныла я. – Через день голова болит, сколько можно!
– С другой стороны, твоя мама никакая не беленькая, но у нее тоже мигрень всю жизнь была, – размышляла бабушка, разминая мне лоб и виски шершавой ладонью. – Ты не могла что-нибудь другое в наследство взять?!
– Можно подумать, меня кто-то спросил, – возмущалась я.
Пора было начинать.
Молитва длинная, и читать ее надо было определенное количество раз, не меньше трех, но непременно нечетное, быстрым полушепотом, при этом поглаживая голову по часовой стрелке.
«Во имя Отца и Сына и Святого Духа,
Молитва от сглаза,
Сглазившего,
Своего – чужого,
Ушедшего – пришедшего,
Женщины – мужчины,
Взрослого – ребенка,
Мудрого – глупца,
Всякого злого духа…»
Тут перечисление всех пар антиподов могло превратиться в увлекательную игру, я подказывала бабушке – «доброго-злого, толстого-худого, лысого-волосатого, веселого-грустного», но бабушка, если была не в настроении, легоньким стуком по лбу давала знак, чтобы я лежала по время заговора тихо и не мешала процессу.
«…Шла черная вода,
Несла черного змея,
Взяла черный багор,
Опустила в черную реку,
Вытащила черного змея…»
Черная вода текла прямо в моей голове, и ее нельзя было разрезать ножом из-за густоты, и гладкий блестящий змей лежал на ней, медленно струясь толстым телом.
«…Бросила на колючки,
Он сохнет, он развеется,
Глаз завязывал – Бог развязывал.
Всякому злому духу,
Кто дурно посмотрит на мою (имя) —
Разящее копье Святого Георгия
Вонзилось в горло,
Вышло из бока…»
Это был мой самый любимый момент – Святой Георгий в ореоле слепящего солнечного света, огромный и устрашающе-прекрасный вонзал свой меч в горло мерзкому и трусливому карлику, воплощению всяческого зла. Крови не было, в моей картинке злобный карлик просто скукоживался как сушеная хурма и превращался в пепел, и его сдувало ветром.
«…Злые глаза да ослепнут,
Злое сердце да разорвется,
Злая душа да вылетит вон.
Кусок ножа – годен ножу рукояткой,
Кусок топора – годен топору рукояткой,
Боже, да будет годна молитва моя
и воля Твоя.
Аминь. Аминь. Аминь».
И дунуть длинно по часовой стрелке вокруг головы.
