Я со свистом допивала суп прямо из тарелки и получала гневное замечание, что ем, как крестьянская девка.
– А почему у Берты было много денег?
– У Герты. Не стоит тебе такое знать. Она несчастная женщина была, но – добрая. Придет пьяная, помоется, переоденется в чистое, на стол накроет и нас зовет. Вай, как она умела веселиться! Хохочет, песни горланит, всех вышучивает – ох и язва была! Меня дразнила – ты детей голодом моришь, в святые метишь! Мне и замуж предлагали, а я твоего деда ждала.
И ничего не голодом – тогда всем плохо жилось. Она моему Шукри тайком кусочки сахара давала – он сладкоежка такой, ужас. Герта еще и не такое пела, но я только эту дурость и помню. Надо же нам было над этой жизнью посмеяться хоть иногда. У нее жених погиб, и голова повредилась от горя. Бедная, бедная.
Бабушка замолкала, потом прерывисто вздыхала и покачивалась, глядя в окно. Что-то шептала, уходя туда, где мне не было места, становилось скучно-прескучно, и я отпрашивалась поиграть с деревенскими в чайных плантациях.
– Смотри только, не обдерись до крови, и не спой там… про трусы, – усмехалась бабушка, и мы понимающе улыбались друг другу. А напоследок она грозила: – Посмей мне только к кому-то в гости завеяться, я твои косы на руку намотаю.
– Ну почему? – хныкала я.
– Язык отрежу! – свирепо отвечала бабушка.
Ну и ладно, думала я, – неровня. Городская принцесса. А сама вон песенку про трусы поет. Даже про жопу – если уж начистоту.
– А дома можно буду петь?
– Только не при родителях, а то они нас обеих накажут, – усмехается бабушка.
Трусы вообще, как я понимаю, занимали не последнее место в бабушкиной системе ценностей. Им отводилась роль социального индикатора – чем их больше, тем надежнее защита.
Но кроме обыкновенных трусов, были еще и спецтрусы, в просторечии – поханчики (они же поханы или тумбаны).
Кто такие поханчики, и какая с ними может приключиться история, уважаемая публика вряд ли в курсе.
Это такие объемистые теплые трусы почти до колен, бывали двух цветов: розовые и голубые. У нас были голубые.
По утрам бабушка и мама использовали разные методики по насильственному надеванию на меня поханчиков. Вначале шло мягкое запугивание:
– А вот одна девочка их не носила, и застудила себе яичники, и потом не смогла родить!
– Вы с ума сошли?! Мне еще когда рожать!!! О чем вы вообще говорите, я ребенок!
– Ничего себе ребенок, вот уже грудь выросла, а ты все козой скачешь. Пора уже вести себя как девушка!
Я бегала вокруг стола и орала, что опаздываю в школу.
Тогда в ход пускались слезные умоляния:
– Радость моя, бабушка будет нервничать, ну-у, хорошая ты моя девочка, р-раз – и я буду спокойна!
Я искала нож, чтобы перерезать вены.
Мама бралась за дело с приличествующей ситуации решимостью:
– Так, если ты сию секунду!!! Хватит уже с ней сюсюкаться, вот Русико всегда меня слушалась, золотая дочь, и что она проиграла?! Ничего! Счастлива и двоих детей уже родила! А эту кто замуж возьмет, ослица чистой воды!
Проливая тяжелые слезы, с ненавистью напяливаю поханчики и иду в школу.
Поскольку в школе меня уважают гораздо больше, чем дома, быстро успокаиваюсь и забываю про голубую мину замедленного действия.
У меня есть все козыри для школьной популярности: отличница – раз, косы и язык длинные – два, и бегаю быстрее всех – три.
На большой перемене мы дикой ордой вываливались во двор и бесцельно носились табунами друг за другом, как после нашатырной клизмы.
Я вставала на исходную позицию: в трех метрах от меня сбивались противники. Боевой клич и – вперед! Дикая и свободная, как лошадь Пржевальского, я вымахивала ногами, и за мной по ветру полоскались косы с бантами, а потом – табунчик жеребят пубертатного периода. Я мастерски обходила зазевавшихся первоклашек на пути, а преследователи сшибали их, как кегли, и через секунду после глухого стука раздавалась сирена.
Последним оставался упорный Славик. Преследование вот-вот должно было закончиться полной победой. Вот и крыльцо!
Я забыла: под юбкой скрывались они.
Поханчики.
Они мирно дремали, ожидая своего часа, и в тот миг, когда я делала крутой вираж возле крыльца, повизгивая тормозами, какой-то недоношенный первоклассник пробежал у меня под ногами, как таракан, и я, конечно же, упала.
Всего пять букв – «упала». Полсекунды на чтение и произнесение, а ведь то, что произошло на самом деле, заняло вечность, как в съемке рапидом. Скорее это можно описать как Большой Взрыв или Апокалипсис: долго, мучительно и эффектно.
Потеряв равновесие, я успела предугадать следующие кадры моей жизни, но преодолеть инерцию бега Пржевальской лошади невозможно.
Я только выставила руки вперед и оттянула носки туфель, чтобы придать позорному полету хотя бы мизерную долю эстетики. Мне показалось, что весь мир бросил заниматься своими делами и приковал взоры к моей плиссированной юбке.
Ладони встретились с асфальтом и плотно его проутюжили. Плиссированная юбка, в конце-то концов, задралась и явила миру сидевшие в засаде поханосы.
