В судмедэкспертизе, после тщательного осмотра, врачи подтвердили у меня отсутствие переломов, хотя и констатировали сотрясение мозга средней тяжести, плюс многочисленные ссадины и ушибы, плюс вывих верхних конечностей и небольшой нервный шок.
Чем дольше слушал медиков Маркелов, тем больше мрачнела его и без того хмурая физиономия.
– Пожалуй, для этих уродов и десяти годков будет мало! – негромко заявил он, когда седовласый очкастый врач быстро царапал на бланке своё заключение.
В ответ на это, я лишь неопределённо пожал плечами, всё ещё переживая собственную оплошность, которая чуть не обернулась фатальной катастрофой.
Максимыч, как мог, щадил мои чувства. Когда мы прощались рядом с моей двенадцатиэтажкой, я услышал от него то, что и ожидал услышать все последние часы.
– С твоими травмами и нервным истощением, Лёшик, можно, минимум, пару недель не показываться в конторе, – проникновенно сказал он, приобняв меня за плечо. – После этого уйдёшь в отпуск и отдохнешь по полной программе: с девочками, рыбалкой, Парижем, в общем, с чем и с кем пожелаешь! Что касается твоего банкира, то завтра-послезавтра введёшь меня в курс дела, и я дотяну эту историю до финиша. Лады?
Маркелов посмотрел на меня глазами, полными сочувствия, ожидая услышать в ответ на своё предложение короткое «да», или, на крайний случай, благодарное «спасибо», но ни тем, ни другим я его не порадовал.
– Завтра в течение дня надо будет смотаться в Тверь! – бодро заявил я, пожимая тяжелую и ухватистую, словно клещи, ладонь Максимыча.
Тот даже крякнул от неожиданности.
– Какого чёрта?!..
Я виновато вздохнул:
– Прежде чем идти в отпуск, нужно подтянуть кой-какие хвосты.
Это туманное пояснение отнюдь не порадовало Маркелова.
– Хочешь ещё раз сунуть голову в очко? – мрачно спросил Максимыч, и только сейчас я понял, как он испереживался за последние полсуток.
Я отрицательно покачал головой:
– В Твери всё чисто! Просто хотел переговорить с одним афганцем насчёт его приятеля.
Маркелов всё равно не сдавался.
– К этому афганцу запросто мог бы съездить и я – невелик труд. Что касается тебя, то в ближайшую неделю не советовал бы отходить от дивана дальше, чем на пять метров. Свежее пиво и солёную рыбку на каждый день мы с ребятами уж как-нибудь обеспечим!
Я был искренне тронут заботой, и, кажется, Максимыч это понял.
– Лёшка, не валяй дурака, и сиди дома! – начальственным тоном приказал он, легонько хлопнув меня по плечу.
– Не могу, Максимыч. Эту бодягу надо доводить до конца и мне гораздо проще сделать всё самому!
– Такой же упрямец, как и я! – раздражённо заметил Маркелов, прощаясь. – А, может, даже больший!
Он заставил меня сообщить тверские координаты Евдохина и поклясться, что сразу же после визита к ковалёвскому дружку я на пару недель возьму больничный. На том мы и расстались.
На следующий день с утра небо затянуло тяжеленными темнющими тучами, которые после трёхнедельной непрекращающейся жары смотрелись немного жутко. Особого снижения температуры не наблюдалось, а, вместо этого, на улице стало парить так, будто город в считанные часы превратили в гигантскую сауну.
Сауна – сауной, но сейчас я чувствовал себя немного лучше, чем накануне и, значит, вполне мог совершить запланированное турне.
«Сегодня же позвоню Гнедину и напрошусь на аудиенцию! Пусть сам решает, стоит ли дальше искать Ковалёва», – мысленно рассуждал я, прорываясь в «Форде» к выезду из города.
В последнем, то есть в необходимости поисков бывшего десантника, я теперь серьёзно сомневался и, прежде всего, потому, что гнединское дело с каждым днём нравилось всё меньше.
Когда я попытался решить, что именно не устраивает в этом расследовании, то вскоре понял, что больше всего пугает перспектива участия в чужой игре, которая в последнее время стала вырисовываться слишком отчётливо. Откровенно говоря, совсем не хотелось класть голову на алтарь чьих-то интересов, какими бы справедливыми они (интересы) ни были!
Я твердо решил, что после встречи с банкиром обязательно возьму отпуск и займусь поправкой здоровья.
«Оно тебе ещё пригодится!», – назидательно талдычил внутренний голос, который в последние дни почему-то стал донимать меня больше обычного.
В Тверь я приехал около двух и сразу погнал машину к автотранспортному предприятию № 4 на улице Желябова, в котором уже однажды бывал. Тверское небо выглядело ничуть не привлекательнее московского и, похоже, уже не первый час поливало здания и горожан проливным дождём. Ливень сопровождали сильные порывы ветра, которые безжалостно ломали ветви деревьев и срывали с них листву.
На проходной я сказал, что хотел бы увидеть Сергея Евдохина, и в ответ получил предложение подождать.
Евдохин появился минут через двадцать, высокий и массивный, словно шкаф с антресолью. Лицо ковалёвского дружка трудно было назвать приветливым. Скорее, оно выглядело мрачновато-настороженным, и это впечатление усиливали чёрные глаза, густые сросшиеся брови и копна тёмных волос, что выбивалась из-под надвинутой на лоб бейсболки.
Я поздоровался и затем представился, глядя на дальнобойщика снизу вверх.
