– Прямо ух, пятьдесят оттенков соломы! – поежился Степа. – Я вот думаю. Свербилки – где? Где было написано, что Свербилки? Таблички – нема. Угу. Это, это что угодно могло быть. Хохлома, Париж… Большие Перегары.
– Обижаешь меня недоверием! – со вкусом сказал отец. – Ай-яй-яй. А кроме того, пора почистить уши от поролона. Вер! Вер-билки! А не Свербилки.
Степа был уверен, что до сих пор отец говорил: «Свербилки». Он хмыкнул и медленно обогнул ямищу посреди склизкой дороги.
– Мой поролон, поролон в ушах – это детский, детский лепет по сравнению с гречневой кашкой у тебя во рту. Папочка.
– Моя гречневая кашка – это капли драгоценного нектара, которые я перекатываю во рту и смакую. Со времени вчерашней ночи.
– Ага. Похмелизмус вульгарис.
– Но-но! Похмелизмус гениалис! Как все, что я делаю.
– И лажаешь, лажаешь ты тоже гениально.
– Я лажаю с фанфарами.
– С фейерверками. Угу. И меня петардой того, маленько пришибло.
– Ай бэг пардону, что разорился.
– Пардон в контракт не всунешь. Чую, что Like Ventures так это не это. Так не оставят.
Отец только пожал плечами:
– Будет драка, будешь плакать.
Дорога чуть повернула и впереди между елями показался просвет. Серо-зеленый, мрачно молчащий лес здесь кончался, в просвете уже было видно пожелтевшее поле. Степа обрадовался и чуть прибавил хода. В рыжеватой глинистой дороге колесами проходивших грузовиков были выдавлены две колеи, по ним он аккуратно вел «девятку». Ближе к выходу лес расступался, ветви больше не накрывали дорогу. Стало светлее, но и дорога здесь от дождя серьезно раскисла. Колеи впереди заполняла желто-рыжая вода. Степа кое-как выбрался из колей на гребень, поехал тихонько.
– Проскочим, – буркнул себе под нос Степа.
И тут же склизкий, размокший, размятый предыдущей машиной гребень пополз под его колесами, машина с плеском соскользнула в правую колею, накренилась и встала.
– Прототип твою мать! – с чувством сказал Степа.
Отец крякнул.
Сначала Степа пытался выехать, непонятно на что надеясь, но «девятка» лишь беспомощно буксовала колесами в грязи.
Ничего не попишешь, угу. Степа, кривясь, вылез из машины в глиняное месиво. Отец открыл правую дверь и недовольно уставился вниз.
– Мои виттоны этого не выдержат, – сказал Богдан и опустил кроссовки в лужу. Мутная вода покрыла их целиком.
Осмотр показал, что «девятка» легла днищем на гребень рядом с колеей, ее правые колеса наполовину погрузились в воду.
– Надо толкать. Охо-хо, – вздохнул Степа.
– Не вижу рядом Ивана Поддубного.
– Как, а ты? Девятьсот, девятьсот кило. Одной левой.
– Берегу левую для концертов.
– Тогда правой.
– Берегу правую на случай целибата.
– Кроме нас, тут это. Никого. Барсучка разве? Или енота позвать.
– Эвакуатор зови, пока песец не пришел.
Степа фыркнул, но вытащил мобильный. Естественно, сеть в этом глухом лесу не ловилась. Отец немедленно проверил свой – та же ерунда.
– Надо идти в деревню за трактором, – сказал отец.
– Угу. Иди туда, не знаю куда. В этом районе на одну живую, живую деревню – три заброшенных. Давай хоть это! Хоть попробуем.
Отец закатил глаза, но согласился:
– Только ради тебя, Степаша.
Степа схватился за кузов рядом с раскрытой дверцей, готовый в секунду запрыгнуть за руль, если удастся стронуть. Глухо урчал мотор. Отец уперся руками в багажник.
– Ну, дубинушка, ухнем! – скомандовал отец.
Степа вздрогнул. Зашумело в голове. Но он тут же одернул себя: уймись! Уймись. Не про тебя «дубина», из песни слово вылезло.
– Ты хоть толкаешь? – донеслось сзади.
– Сейчас, – спохватился Степа. – Давай это, на счет три. Раз, два… три!
И они навалились. Колеса елозили в мокрой глине, старушка-«девятка» старалась. На секунду Степе показалось, что под его руками что-то тронулось, сдвинулось. А потом отец поскользнулся и с воплем шлепнулся в грязь.
Он встал из лужи, матерясь. С блестящей желтой куртки текла вода и со чпоканьем отваливались комки грязи. Голубые джинсы стали ногами свежего глиняного колосса. Лицо с синяком покрыли болотно-коричневые брызги.
– Ой-ей-ей… – Степа на всякий случай сделал шаг назад. – В приличное, приличное общество тебя уже не пустят.
Отец брезгливо стряхивал с себя грязь. Но больше получалось не стряхивать, а размазывать.
– Ведь ясно было! – вспыхнул отец. – Как два муравья в говне! Я же говорил: трактор! Иначе как трактором не вытащить – это, блин, любому дураку ясно!
Степа заледенел. В голову бухало, будто колоколом. Он упер руки в бока:
– Это ты что? Хочешь сказать, я дурак?!
– Ничего я, на хрен, не хочу, кроме трактора, – хмуро ответил отец.
– А по-моему, да. Ты хочешь сказать, что я дурак, – Степа воткнулся тяжелым взглядом в землю.
– Пфф…
Отец потоптался, отряхиваясь и чертыхаясь себе под нос. Потом примирительно сказал:
– Да ладно тебе.
– Мы, дураки, вам свою компанию не навязываем, – бросил Степа.
– Хм! Ну раз так… чао!
Отец ушел.
Через минуту белое бешенство схлынуло, Степа уже мог нормально соображать. Он устало прислонился к капоту «девятки». Наверно, надо было бы пойти за отцом, вернуть его. Что он такого сказал? Это ж фигура речи была. «Ежу понятно», «как дважды два» – типа того. Он не имел в виду…
