Но от этих успокоений Степе легче не стало. Потому что сразу вспомнилось, будто это было вчера, а то и сегодня, – вспомнилось, как он в семь лет мел асфальт, готовился пойти в дворники, потому что отец сказал: тебе только туда дорога. Может быть, он говорил что-то еще, вроде: соберись, начинай соображать, а не то… Но Степа запомнил одно: «в дворники пойдешь». «Объясните мне, Степа что – дурак?» – говорил отец с кем-то по телефону. «В роду тупиц не было, в кого он такой?» – жаловался отец Майе. Перед тем как уехать в Москву, он ссорился с матерью на кухне (ночью, они думали, Степа не слышит), он бросал в нее едкими словами, а те рикошетом ранили Степу. «Мне скучно! Я задыхаюсь здесь. Когда мы в последний раз вместе смеялись? Не помнишь? О чем с тобой говорить, кроме эклеров? И Степку испортила. Я не следил. Ты его отучила думать…» Сказал, а через неделю после той ссоры собрал чемодан и уехал. Ну да. Он же задыхался.
Обида резала сердце. Хлоп! – и выскочила сюрпризом из дальнего шкафа. Обида проводила по сердцу пилой, но слез не было. Потому что… что уж плакать? Ты вырос. Здоровый лоб. Нет больше маленького Гавроша, который мог бы предъявить этот счет. А ты взрослый, дееспособный, и никто тебе ничего не должен. В том числе извинений за детские обиды двадцатипятилетней давности. Не до- ждешься.
Степа вдруг вспомнил, как его школьный друг пожаловался вернувшейся из отпуска матери: отец ремнем выдрал. «Ничего, – сказала мать. – Других отцы обрезком трубы бьют!»
А? Кончай кукситься. Других отцы обрезком трубы били.
Степа шмыгнул носом и пошел вперед, на просвет. Впереди были поля – заросшие, зеленые и бронзовые, сжатые; виднелись купы деревьев, речушка, и совсем далеко, у горизонта, поднимались трубы с дымком, а может, казалось. Метрах в двухстах впереди их дорогу пересекала другая, тоже пустая – ни машины, ни человека. Только двигалась к перекрестку желто-грязная спина отца. Кажется, он прихрамывал.
Степа прошел немного вперед, остановился, хмыкнул. Чао-чао.
Трень! Ему пришла эсэмэска. Ненужная, рекламная эсэмэска от сотового оператора, но какая разница: главное, телефон заработал!
Не успел Степа загрузить карту местности, как ему позвонили. Елена, амазонка из Like Ventures. «Руководство обсудило ваш случай». В три минуты Елена голосом строгим и бесстрастным, как мрамор, разъяснила ему, что Like Ventures забирает себе их с Гребешковым доли. В качестве компенсации за неисполненные обязательства. К сожалению. Понимаю, вы расстроены, но это не мое решение. Право у нас есть. Именно это было записано в контракте, прочитайте пункт четырнадцать-точка-два-точка-восемь. До свидания.
Степа зачем-то вернулся к машине. Влез на свое водительское место. Посидел, раскачиваясь, повторяя: «Как же так… Еканые пиксели, как же так?» Потом он, поеживаясь (стало вдруг холодно в этом темном лесу), вылез и направился к багажнику. Достал монтировку. Взвесил ее в руке. И с ревом побежал на врага.
– Сволочи! Бандиты! Вен-чу-ры недоделанные! – бил Степа по подвернувшемуся пню, по сосне, по валуну, по какой-то елке. – А! А! Гады! Боты кривые! А!
Через какое-то время запал у него кончился. Или, скорее, руки устали.
Нужно было что-то еще. Хотелось биться головой обо что-нибудь потверже, желательно бетонную плиту. Но плит в зоне видимости не было.
Степа мрачно посмотрел на лес. Потом почапал по дороге вперед, вышел к открытому полю и огляделся. В трех метрах через дорогу в поле рос куст бузины: на одной половине – скудный урожай ягод, другая засохла.
Степа кивнул сам себе и пошел обратно. К кусту он вернулся с канистрой, извлеченной из багажника. Начал отвинчивать крышку, но остановился.
– Чтоб уж сделать, угу, и не думать об этом, – сказал сам себе Степа.
Он вошел в Интернет – отыскал себя на карте – посмотрел ближайшие агрохозяйства – позвонил в первое и (за адекватные деньги) договорился о приезде трактора. Заняло это минут пять.
Ну а потом Степа плеснул бензином.
Куст горел хорошо. Потрескивали ветки. Изгибались, тянулись вверх огневые языки. Воздух задрожал от жара. А Степа, сунув руки в карманы, смотрел на то, как в пламени сгорали красноватые, голубые, зеленые пачки денег, аккуратно перевязанные банковской лентой, горела суперсцепляющая с дорогой зимняя резина, горели серьги с изумрудами и пять пар изящных женских босоножек из бутика на проспекте, шикарная, светло-кофейная мужская куртка, мягчайшие японские подгузники, игрушечное пианино и радиоуправляемый «Феррари», а также не игрушечный, новый японский джип. Сгорали в огне ресторанные стейки и вино из Тосканы, пахучие бакинские помидоры и узбекский фиолетовый инжир. Горел новый холодильник, трещал новый блок памяти. Горели синим пламенем Париж, Лондон и Сан-Франциско. Горел новый, просторный дом с верандой, гаражом и большими окнами. Горел шанс перестать экономить на мелочах. Горела возможность оставить нелюбимую риелторскую работу. Горела другая жизнь, поманившая Степу своей красивой рукой: «Идем, идем! Будет весело!»
