Перед мысленным взором Богдана возникла цепь, сплетенная из сияния. Закрученная, как спираль ДНК, с тающими подробностями – и почему-то знакомая, как схема прибора, которую он знал до последней черточки. Богдан без пояснений понимал, что это – про отцов и детей. Третье кольцо золотистой цепи должно было связывать Альберта – деда Альберта – и Анатолия Соловья, но кольцо надорвалось, когда деда Альберта забрали в тридцать восьмом году. Забрали, арестовали, человек пропал навсегда. А когда вернулся – чудом выпущенный спустя полгода, – то вернулся половиной себя и связь, что была сломана-разбита, не выковал заново. Следующее кольцо соединяло Анатолия и Богдана – тоже ущербное, повторно за предыдущим. Потому что брешь теперь была записана в узор семьи, встроилась в ее ДНК. Следующее звено связывало Богдана и Степу, и оно также было разомкнуто, держалось-вихлялось. Следующее звено было про Степу и Ярослава, оно еще не оформилось, таяло в белом тумане.
Это все Богдан понял в одно мгновение, как только увидел. А затем кольцо между ним и его отцом стало стягиваться, вырастать, зарастать. И стало целым. Трудно описать, как это ощущалось – да просто хорошо и правильно, словно некая часть души Богдана, которая так давно была с разломом, что он привык и не замечал, – словно эта часть души стала целой. Он успел еще увидеть, как растет к целому связь между Анатолием и Альбертом, но тут картинка из света стала гаснуть. Видение вмиг исчезло, а вместе с ним исчезло еще кое-что – присутствие.
Богдан моргнул. Только что отец был здесь, невидимый, а вот – вышел.
Богдан зашевелил губами беззвучно: «Подожди. Я ведь о матери позаботиться не сумел. Папа! Подскажи, что делать?»
Нет, отец уже не ответил. Ощущение его присутствия пропало вчистую, будто не было. Не было больше вибрирующего пространства, многомерной реальности. Богдан ехал в самой обычной «девятке» по обычному шоссе, за окном мелькали заурядные растрепанные кусты, дождь кончился, Степа о чем-то вздыхал и хмыкал себе под нос, а в воздухе не ощущалось ничего особенного, разве что было душновато в салоне.
Богдан подумал бы, что это все ему пригрезилось наяву, но у него на коленях лежала книга и белый лист письма, а внутри пребывала такая полнота, какой он не чувствовал многие годы. Он открыл окно.
– Алло, Юль! Я тут это, я за городом… – говорил Степа. – Опять, ага… С отцом? Ну да. Как ты угадала?.. Все нормально. Все отлично! Не-не-не! Никаких этих, инцидентов. Дорога ровная, машин – машин мало. Ты не это, не волнуйся за нас вообще… Ну, йухты-пухты! Не волнуйся. Угу. Угу. Обещаю… Я, наверно, это. Вечером попозже буду. Угу. Я еще позвоню… И я тебя… – Степа покосился на отца, смутился и не сказал «целую».
Вот как это, каким местом Юлька почуяла про аварию? Удивительная интуиция. А ведь они еле-еле разминулись. Если бы отец не перехватил руль… Ух. Степу до сих пор пробирал холодок по хребту, стоило вспомнить.
Они уже свернули с Московского шоссе на проселочную дорогу. Пока что шел асфальт, но впереди – знал Степа такие дороги – непременно начнется гравийная, а то и грунтовая. Зато по таким дорогам не разгонишься, спокойнее будет.
Дождь прекратился, в одном месте через прореху туч даже проглянуло ярко-голубое небо. Вдалеке на зеленом лугу бело-черными фигурками лего перемещались коровы. Сельская идиллия. Езжай вперед тихонько, поворачивай, где отец скажет, да любуйся окрестностями – да? А Степа вспомнил про один вопросец, который надо было все-таки прояснить.
– Я тут это… – начал он. – Я слышал… В общем, есть такие сведения, что твой бизнес – дыдыщь! Угу. Это правда?
Отец медленно повернул к нему голову. Синяк, как у панды, распухшее ухо, седая щетина – выглядел Богдан так, что ответ был написан на нем крупными буквами.
– Бизнес дыдыщь? Зачем эвфемизмы? Скажем прямо: мой бизнес дал дуба. Коньки гребаные отбросил. Почил в глазете. Влетел в сортирную трубу. Из-за козла Пароходова… – конец тирады утонул в многоэтажном мате.
– Аа… а кто это, Пароходов? – спросил Степа.
Отец резко махнул рукой: отстань.
– Ясно. Ну, я это… соболез… – Степа осекся, – очень жаль! Угу. Ужас. Жаль, угу…
Он понимал, что говорит что-то куцее, но как выразить то многое, что чувствовал, не знал.
Отец молча покачал головой: принимается.
С минуту они ехали в похоронной тишине, которую нарушали только вороны, разоравшиеся на корявых деревьях у обочины.
– Я вот это… – снова заговорил Степа. – Удивительные вещи бывают! Угу. Буквально недавно. Я неплотно прикрыл, ну, не прикрыл дверцу шкафа в сенях. Угу. Понятно, что Быстрый сразу туда это, сразу добрался. Стоило мне на минуточку, на полминуточки отойти к компу – ну да, матч «Челси», одним глазом, угу – возвращаюсь, а там! Все ровным слоем, ровным слоем по полу. Шарфы, резиновые боты, лампочки, плоскогубцы, туалетный «Утенок», Юлина гуашь, сухие грибы, запчасти от блендера… и так далее. Хаос и полная ризома. Угу. Я стал убирать и – представляешь? – в драном рюкзаке нашел это, тысячу рублей. Фантастика!
Отец усмехнулся.
