Шарлотте было бы приятно, если бы отец взял ее руку, ей хотелось положить голову ему на грудь. Он, возможно, мог бы ее понять и объяснить ей, она сама не знала, что именно, но что-то важное, чего она не знает и чего ей не хватает. Жить бы им вместе — только она и он! Она заботилась бы о нем, вела бы хозяйство, поджидала бы его, они бы уезжали вместе путешествовать, она бы собирала и разбирала его чемоданы, отвечала на телефонные звонки, пусть бы он встречался со своими подругами, но жила бы вместе с ним только она одна. Сегодня она была совершенно счастлива. Они купались в заливчике, плавали, ныряли, играли, а когда почувствовали себя усталыми, забрались на скалу, о которую плескалась вода, — островок, настолько крохотный, что на нем едва можно было усесться. Оттуда им был виден пляж, усеянный телами, слышны крики купающихся; яхты выходили из маленькой гавани, подымали паруса, они глядели, как эти яхты проплывают, удаляясь в открытое море. «Неплохо было бы иметь яхту», — сказал Бернар, и она, отвечая, как эхо, вскрикнула: «О! Это было бы гениально! И куда бы мы направились?» «В Италию, навстречу приключениям, спустились бы, может, до самой Греции. Уехали бы на все лето, взяли бы с собой друзей, ты бы пригласила кого-нибудь из приятелей своего возраста, не то тебе в конце концов стало б с нами скучно». Она ничего не сказала. С ним всегда так, и каждый раз она попадает в ловушку, а он даже ничего не замечает. «Он очень мил, но ничего не понимает», — подумала она.
И теперь, вытянувшись на солнце, она глядела на уснувшего отца. Скоро он уедет в Париж, изредка будет звонить ей по телефону, поведет в кино, в ресторан. Только и всего. Чего бы она не отдала за то, чтобы он сейчас открыл глаза, улыбнулся ей и сказал: «Пошли, мы уезжаем. Пошли!»
Эльза смотрела на Шарлотту и слушала шум моря. Она вспоминала, какой была сама в этом возрасте.
Она в комнате у бабушки, берет с камина и прижимает к ушам две одинаковые раковины, коричнево-белые, гладкие, блестящие на спинке, а на брюшке — светлые, розовые, с тоненькими прожилками, сходящимися к длинной узкой щели с загнутыми краями. Сначала холодное мраморное прикосновение, потом раковины согреваются от тепла кожи. Она слушает, и ей кажется, что безжизненные раковины огромны, как море и ветер. Раковины лежат симметрично возле двух бронзовых статуэток в стиле девятисотых годов. Это девочки, играющие в серсо, на них широкополые шляпы, из-под которых выбиваются локоны, платья с пышными рукавами и юбками до пят, с воланом по подолу. Примерные девочки, которые ей кажутся смешными.
Слушая море, шумящее в раковинах, она представляет себе то единственное, которое знает, — море своих летних каникул, серое или бурое, все в длинных волнах, окаймленных пеной, заливающее во время прилива аспидные волноломы, скользкие от морских водорослей и голубоватых ракушек после отлива. Воздух напоен острыми запахами моря, которые позднее, уже молодой женщиной, она ощутит на человеческом теле. Иногда это серо-бурое море становилось на солнце переливчатым, приобретало оттенок светлого олова, тот непередаваемый сизоватый тон, который она называла «цвет-глаз-моей-мамы». Вот она идет по волнолому, стараясь нагнать убегающие волны, или, наоборот, отступает перед приливом, пугая себя: «Что, если я упаду или какая-нибудь волна повыше и посильнее смоет и унесет меня?» Она продолжает эту любимую игру и на огромном пляже; с одной стороны море, с другой — дюны, между ними — песок. Погружая ступни в воду, она стоит недвижимо, долго-долго, вода поднимается по ногам, она чувствует ее холодок у щиколоток, потом на коленях, еще выше, она оборачивается, смотрит на дюны, на спокойные волны, которые обошли ее и разбиваются все дальше и дальше. Она еще не умеет плавать. Так она стоит, пока ей не станет очень страшно, потом срывается с места и бежит к полосе сухого песка. В отлив она поступает наоборот — заходит подальше, погружается в воду до бедер, а потом ждет; вода отступает, обнажая мокрые колени, понижается до щиколоток, течение подмывает песок вокруг ступней, у нее такое ощущение, будто она вязнет. Мокрый пляж точно живой — что-то всасывается, булькает, взлетают в воздух крохотные фонтанчики, вздымаются узкие ленточки песка, какое-то существо зарывается в песок, другое убегает, море выбрасывает на берег и затягивает обратно белых медуз. Все шевелится, трепещет, растревоженное могучим движением отлива. Позднее, в любви, она снова столкнулась с этой неиссякаемой подвижностью, с этим извечным чередованием прилива и отлива. Море было и остается для Эльзы бьющимся сердцем, сердцем земли, в такт которому пульсирует ее собственная кровь.
