Она подымает глаза. Все молчат; это самый знойный час, она не припомнит такой жары в сентябре. Жанна и Франсуа лежат неподвижно, его ладонь покоится на ее животе. Шарлотта, устав глядеть на спящего отца, вскарабкалась вверх по тропке и стоит у высокого камня, выпрямившись во весь рост, устремив взгляд на залив. Вот она повернула голову. Заметила ли она, что Эльза на нее смотрит? Теперь она спускается, перепрыгивая с уступа на уступ, все тело у нее бронзовое, только на границе трусов, которые она никогда не снимает, узенькая белая полоска. Она проходит мимо Эльзы, не посмотрев на нее, и присоединяется к Тома и Пюку, которые жуют, глядя на залив. Шарлотте, должно быть, скучно, думает Эльза, и ей приходит на ум, что воспоминания — странная вещь, они всегда застигают врасплох, даже если полагаешь, что тебе известен механизм их возникновения, если ты точно знаешь, что их вызывает и что вытесняет. В детстве бабушкины раковины дарили ей море, теперь море выталкивает на поверхность эти раковины, возвращая ее в дом, где протекало детство.
По утрам она входила в спальню к бабушке, которая еще лежала на медной кровати, голова ее покоилась на горке подушек — «из-за сердца», говорила бабушка; бело-розовая вставная челюсть поблескивала в стакане с водой, серый, уложенный волнами парик красовался на маленьком цоколе рядом с очками в металлической оправе, которые сейчас опять вошли в моду. Возле лампы были набросаны в беспорядке газеты. Первый звук, который слышала Эльза, проснувшись, был шум трамвая: пронзительный лязг на спуске, непрерывное кряхтенье на подъеме и громкие трели звонка, приводимого в действие ногой кондуктора. Окна выходили на городской парк, где росли те же деревья, что и в саду, — проспект был прорезан в гуще леса. Сквозь листву Эльза мысленно видела заросший овраг, куда она поспешит после уроков. Даже летом в этом овраге бывало сумрачно: красные буки не пропускали солнца. Осенью она бегала вверх и вниз по склонам, усыпанным мертвыми листьями.
Бабушка поднималась с постели — зимой бывало еще темно, — вставляла свои зубы и несла к зеркалу свой парик. Потом наступала минута, когда сверху доносились шаги, привычно постукивали каблуки домашних туфель без задника. «Встала твоя мать», — говорила бабушка. Она прислушивалась к шагам, прерываемым то тишиной, то бульканьем воды в ванной. Им известно все, что происходит наверху: вот мать останавливается перед шкафом, раздумывая, какое платье выбрать, одевается, долго сидит перед зеркалом, расчесывая щеткой волосы, перекинутые с затылка на лицо, потом укладывает их, закручивает в пучок, закалывает длинными шпильками, которые потом, на протяжении всего дня, будет терять по всему дому. Вот шаркнул по паркету вытянутый из-под рояля табурет, прозвучало несколько гамм и арпеджио, наигранных быстрой рукой, затем еще что-то, возвещающее сегодняшнее настроение матери. Эльзе вспоминаются «Сады под дождем» и «Полонез» Шопена, которые вызывали у нее страх, «Капля воды», которая позволяла надеяться на нежность и ласку, соната Моцарта, казавшаяся ей тогда чересчур жеманной и изысканной.
