Они прижались к склону. Мальчик молчал, двигался как сомнамбула, подняв голову, напряженно вытянув шею. Он позволил Эльзе свести его вниз, потом вдруг бросил ее руку, отошел от дороги и углубился в заросли; низко наклоняясь к земле, он почти полз, окликая: «Медор! Медор!» Ему показалось, будто он разглядел собаку, и он бросился к ней, но это оказался лишь ствол дерева. Эльза сделала Пюку знак, чтобы он не кричал так громко, мальчик вернулся к ней и снова уцепился за руку.
— Нужно прислушаться, может, мы уловим его дыхание или шорох травы под лапами. Может, машина сбила какую-нибудь другую собаку, их так много тут. Может, он пошел к мойне искупаться, он часто туда ходит, когда жарко.
— Это был его голос, — сказал Пюк.
Он не проронил больше ни слова, и она подумала, что Пюк, наверно, плачет. Пройдя по дороге метров сто пятьдесят-двести, она решила свернуть направо, на хорошо знакомую ей тропку, которая, делая широкую петлю, выводила к нижним виноградникам, неподалеку от мойни. Мальчик заметил, что они удаляются от дороги.
— Думаешь, его ранило и он ушел сюда?
— Да, это тропинка, по которой он часто ходит, а раненые собаки, даже если рана не тяжелая, обычно бросаются бежать, потому что напуганы и оглушены.
— Если только у них не перебита лапа, — сказал Пюк.
— Даже если перебита лапа, — заверила она.
— Но не две лапы?
— Нет, конечно, когда перебиты две, это трудно. Хотя я сама видела, — добавила Эльза, — собаку, у которой был парализован круп и которая тем не менее довольно быстро двигалась на двух передних лапах.
— Что такое круп? — спросил Пюк.
Она объяснила.
— Это задние лапы и попка, — заключил он.
— Да, именно так, — сказала она.
— И хвост.
— Конечно, и хвост тоже.
— А у Медора хвост обрублен. Как ему отрезали хвост? Ножом или ножницами?
Она ответила, что не знает. Хвост обрубили, когда собаке было всего несколько дней.
— Это больно?
— Наверно, неприятно, но, должно быть, это делается очень быстро.
— А зачем это делают? — спросил он еще.
Она была довольна, что он задает столько вопросов. Так выигрывалось время.
— Я думаю, это мода, — сказала она, — и к тому же избавляет собаку от опасности защемить хвост в дверях дома.
— И машины?
— Да.
— А в самолете? Может, он и пошел искупаться, только я так не думаю.
Ночь стала совсем темной. На небе образовали свой гигантский треугольник три самые яркие звезды созвездий Лебедя, Орла и Лиры, вокруг них начинали мерцать и другие.
Они добрались до дна ложбины и, повернув направо, подошли к мойне.
— Сейчас поглядим, — сказала она, — не гуляет ли здесь где-нибудь Медор.
Но Пюк ответил, что уже слишком поздно, Медор купается только засветло.
— Он слепой, но никогда не ошибается во времени, он знает, когда уже ночь.
Они медленно двигались между виноградниками и деревьями по пустоши, поросшей диким ладаном. Мальчик отнял руку у Эльзы и шагал впереди.
Сколько собак умерло у нее на глазах? За все годы между детством и замужеством — сколько? По меньшей мере пять или шесть: щенки, погибавшие от болезни, старые псы, которых приходилось усыплять. Один спрятался, услышав голос ветеринара. «Думаю, лучше всего сделать ему укол в оранжерее», — сказал ее отчим и попросил Эльзу проводить туда доктора, и она покорно открыла дверь, которая вела из столовой в оранжерею, она смотрела, как ветеринар ставит свой чемоданчик, раскрывает его, вынимает шприц, ампулу, пилочку, иглу. Пришел отчим. «Пес спрятался в гардеробной, сходи за ним, тебя он любит больше всех. Я отведу твою маму в спальню, она слишком чувствительна, для нее это будет невыносимо».
