В новом отряде я должен был и землю копать, и забор красить, как простой советский заключенный. Но неглупый начальник отряда прекрасно понимал, что я там случайный человек, и особо не доставал трудовой дисциплиной. Ну, что-то, наверное, я все-таки делал, а то ведь скучно. Не могу, как некоторые авторитеты, вверх пузом целый день лежать! И хотя с привилегированного положения я слетел, и деньги, и связи остались. Поэтому, дабы особо не напрягаться, я просто покупал нормы ОКС, как в свое время в Красноярском ИТУ. Прошла пара месяцев, и дефицит в хороших специалистах среди спецконтингента, отсутствие умелых организаторов производства взяли верх над личными амбициями. Вдобавок директор завода непрерывно канючил, мол, когда перевели Айзеншписа, совсем плохо стало. План горит. Того гляди и головы полетят. А это уже серьезный аргумент. Поэтому вскоре нашли компромиссное решение: я вернулся руководителем, но уже в раскройный цех. В мое ведение перешли биржа, пилорама, сушилка цеха сборки садовых домиков и мебели. И целых шесть отрядов – человек 600–700. Процесс, которым я руководил, можно описать примерно так: железнодорожный ус идет прямо в зону, к платформе. Естественно, через несколько высоких заборов и КПП, дабы никто не сбежал под шумок. На платформе козловым краном разгружают лес штабелями. Как правило, в соответствии с его классификацией и дальнейшим назначением. Дальше на очереди первый раскройный цех: тележка подъезжает к пилораме, обрабатывают кромки, затем в сушилку рядом с котельной. Это основа мебельного производства: 3–12 дней просушки в зависимости от породы и того, где использоваться будет. Дальше во второй раскройный цех – на реечки, если для сборки домиков, если на корпуса – то брусочки. Если для небольшого мебельного цеха, тоже существующего на территории, то еще какие-то варианты. Труд, надо сказать, относительно механизирован, разве что по рельсам тележки катают вручную. Вроде бы все просто, да только издалека. И лес упрямый, и народ упрямый, но и я не лыком шит.
