– Я тебе, – подмигивает, – тут доверенность, на всякий случай, написал. Типа, – преступно забыл ствол, передал доверенность с Санечкой, попросил доставить до Москвы. Охотбилет у тебя, знаю, есть.
Я киваю в ответ.
Охотбилет действительно есть.
И вожу его на всякий случай с собой: у меня туда и нож, в общем-то, вписан, ну, и зачем палиться?
– Но это на всякий случай, – хмыкает. – А так, надеюсь, не пригодится. Но мало ли если что…
…Чешу затылок.
Беру одну из лучших в мире помповых пятизарядок, передергиваю расположенную впереди казенника рукоятку на подвижном цевье, досылая то, что надо, куда требуется. Ухожу в палатку.
Так, думаю.
Куда же тебя, друг мой любезный, лучше положить-то, так, чтобы и егеря с заповедника, если что, оправдываться не заставили, и чтоб долго в случае, не дай Бог, необходимости, искать не пришлось.
Выбрал проверенный десятилетиями вариант «под койкой», уложил на свой же рюкзак так, чтобы выхватить даже «из положения лежа»: если что-то уж делаешь, то делать надо по-настоящему хорошо.
Позвал в палатку Глеба со Славяном, ознакомил, чтобы не было разных случайных непоняток.
Посмеялись, конечно, немного.
Поподкалывали, так сказать, старшего и заслуженного товарища, не без этого.
Но в целом – отнеслись с уважением.
Север – штука непростая, хитрая, мало ли что в жизни тут пригодиться может: Глебушка так даже пробурчал насчет того, что так-то давно уж пора и свое на всякий случай иметь.
А заодно затарились сигарами «на перед сном» и договорились уж слишком сильно даже под уху по спиртному постараться не перебарщивать: мужикам-то уезжать, а нам – еще ловить и ловить так-то.
Ну, и, как говорится, – вообще…
…Место под костровище под уху и «копчуху» было оборудовано прямо перед «столовой»: все правильно, на рыбалке «уха» – это не еда, это – уже давно ритуал. А ритуалы не проводят на заднем дворе, чего часто, к сожалению, недопонимают егеря на некоторых «продвинутых» астраханских базах.
Приходится лечить.
Иногда даже конкретными звиздюлями, на что они отчего-то чаще всего крепко обижаются.
А напрасно.
Санечка вот – никогда не обижался, ибо – даже и повода не давал.
С пониманием, что называется, человек.
Да…
…У ухи, естественно, колдовал Василий Дмитриевич.
Ну, – «отвальная» же.
Так кому же, простите, еще?!
Варил, кстати, – по-своему.
Сказал что-то типа «по-ивдельски».
Ивдель, это, кстати, – где?!
…В общем, мы с мужиками подошли, когда ему поваренок принес нутряной харюзовый жир.
Миску.
Он у них с два пальца толщиной иногда бывает, а тут – не один хариус, да, как минимум, по полтора килограмма каждый.
Вот.
Этот жир и полетел на сковородку вместе с морковкой, луком в превышающем обычные бытовые надобности количестве, порубленным соломкой сладким болгарским перцем и парой мясистых, скорее всего, астраханских помидоров.
С еще нескольких помидорин и луковиц была заранее снята кожица, их будут бросать в воду вместе с картошкой, когда ее посолят и она и закипит.
Сам Василий Дмитриевич посматривал, как тушится в рыбьем жиру лук с овощами и время от времени выпивал.
Нам, надо отдать должное, – сразу обрадовался.
Налил.
А тут и Алёна подошла.
– Дядь Вась, – радуется. – Ты такой смешной!
Дмитриевич – радуется, естественно.
А что?!
И вправду ведь – изумительно красивая девка.
Только время от времени чуть поглаживает пальцем седой, тщательно подстриженный ус.
– Семужья уха, – вздыхает, – это, оно конечно, хорошо. Это сказка. Но вот жалко ты, девонька, из муксуна еще ушицы не пробовала. Вот где истинный парадиз-то. А с утра, с похмельюшки остатки-то, – так и просто рай…
Алёна только заливисто хохочет.
– Вот вообще, – залихватски, чокнувшись предварительно с Василь Дмитриевичем, опрокидывает рюмку, – не могу себе представить вас с похмелья. Вот кого угодно могу. Даже себя. А вас почему-то – нет…
Василь Дмитриевич неожиданно пригорюнивается:
– От тут ты не права, девонька. Это я сейчас старый и седой. А по молодости еще как гусарил…
Вот тут уже и я не выдерживаю:
– Это ты, – говорю, – неправ, старый хрен. Нет, я все понимаю. И уху муксунью люблю, королевская, врать не буду, уха. Но здешняя, из хариуса да семужьих морд, – ну, не знаю, каким надо быть патриотом Урала, чтобы ей муксунью предпочитать!
Усы Василь Дмитриевича тут же воинственно топорщатся.
Слава Богу, вмешивается подошедший Гарик.
– Да ладно вам, дядьки, – смеется. – И то, и другое вкусно. Вот вы мне лучше скажите, а самая вкусная уха, которую вы в жизни ели, она какая?! Я понимаю, что вы сейчас друг на друга с сёмгой да муксуном наперевес пойдете, но тут я уж и сам стерлядку с судаком да сазаном нижневолжскую включу. Вообще вкуснее не ел ничего…
Все на какое-то время задумываются.
Потом я сам для себя неожиданно хмыкаю.
И произношу только одно слово:
– Таймень.
И все – тут же почтительно замолкают.
И те, кто лично знаком с могучим сибирским красавцем.
И те, кто с ним вообще никоим образом не знаком.
Потому что таймень для понимающего рыбака – это не рыба.
Таймень – это мечта…