– Умеешь ты в этой жизни устраиваться, – качает головой, – Валерьяныч. И советы иногда нормальные даешь. За тебя!
Чокаемся.
– Приятно, – хмыкаю. – Это ты удачно пошутил…
Выпиваем.
Над Инделем, кстати, под вечер, хоть и полярного дня, сгустился сырой непроглядный туман.
И – вверх тянется, уже почти что к лагерю подобрался.
Это, думаю, – нехорошо.
Сыро.
Да и вообще…
…После ужина неожиданно заспорили о постмодернизме.
Вот казалось бы: Кольский полуостров, быстрая таежная речка, палаточный лагерь, комары.
И – постмодернизм.
Скажите, какая взаимосвязь…
…Солировал на этот раз Гена.
Ну, ему положено.
Режиссер…
– Я вот чему поражаюсь, – горячится. – Нет, право на творческий эксперимент есть у каждого. Никто не спорит. Но вот куча говна посредине сцены не может нести никакой концептуальной нагрузки. Просто потому, что у нее не может быть никакого ни «второго плана», ни «сверхидеи», ни смыслового содержания. Вот как ни крути – это просто куча говна. Которая воняет. И все…
– Погоди, – размахивает в ответ руками Алёна, – погоди, Ген! А как же Ахматова?! «Когда б вы знали, из какого сора, растут стихи, не ведая стыда…». И при чем тут вообще какой-то «постмодернизм»?!
Получается у нее, надо сказать, – красиво.
Да и вообще, – очень ладная девочка какая-то.
Или это я уже с «голодухи»?!
Ага…
…Гена ухмыляется.
Раскуривает погасшую трубку.
Я – иду наливать.
– Это Ахматова тут ни при чем, – успокаивается немного. – А постмодернизм еще как при чем. Потому как Анна Андреевна на этом самом навозе цветы выращивала. Холила. Лелеяла. А для этих орлов главным «предметом творчества» оказывается сам навоз. И объектом творчества тоже. А говно, помноженное на говно, – что из этого в сумме-то может получиться, при отсутствии иных ингредиентов?!
– Во-во, – прихлебывает, отдуваясь, кипяток с сахаром, выдаваемый за чай, Санечка. – Тут у нас тоже один такой творческий человек выискался. Не в Умбе, правда, в Кандалакше. В Умбе такие долго не проживут, тут поморы, чё. Тут и убить за такое могут: море, тайга, ищи потом его, без вести-то пропавшего. А в Кандалакше много народу приезжего, особенно на самом комбинате много работают. Ну, так вот. Протестовал он против чего-то, перед проходной на алюминиевом заводе. Обмазался какашками, на грудь табличку повесил: типа – экология дерьмо, в дерьме живем, и я вот это вот и символизирую. Не оценили мужики, ногами бить брезгливо было, так они его дрынами огуляли, еще и милиция не приехала. Сейчас в Питер переехал, статьи, говорят, пишет про дремучий русский народ. Но сначала месяца три на больничке все-таки отлежал, тут уже не поспоришь…
– Вот! – радуется Гена. – Видишь, девочка?! Народ у нас – мудр…
Я тем временем остатки виски долил по стаканчикам.
Придется теперь исключительно водку пить да «шилом» захлёбывать.
Нехорошо.
Хотя заветная литрушечка «сингл молта» и у меня, безусловно, в рюкзаке в палатке – заныкана.
Да и, думается мне, – отнюдь не у меня одного…
– Да не в этом, Ген, дело, – вздыхаю, расставляя стаканчики, так сказать, перед участниками дискуссии. – То, о чем ты сейчас рассказываешь – это не постмодернизм. Потому что невозможно быть постмодернистом, не зная, что такое структурализм и постструктурализм. Не читая и не изучая внимательно хотя бы Дерриду и Гуссерля. Не интересуясь Бодрийяром и Лиотаром. Не прочитав «Капитализм и шизофрения». Не страдая хотя бы над поздними работами Бахтина. У нас же, как говорит один «известный галерист»: «постмодернизм – это образ жизни». А это неминуемо может привести только к куче говна на сцене. Во всех смыслах этого слова, кстати. Вот. Такие, простите, дела.
– Ого! – смотрит на меня удивленная девушка. – И ты хочешь сказать, Валер, что ты все это читал?!
– Да упаси меня Господи! – смеюсь. – «Читать» данные тексты, в нормальном человеческом смысле этого слова, я скажу так: решительно невозможно. Я, Алён, все это – не читал. Я все это изучал. С карандашиком. Работа у меня такая. А свою работу я, уж ты меня извини, привык делать хорошо…
– То есть, – вскидывается Геннадий, – ты хочешь сказать, что на самом деле это не тупое, бессмысленное разложение?!
Я хмыкаю.
Отхлебываю из стаканчика.
Может, думаю, чаю тоже имеет смысл заварить?
– Разложение, – киваю, – безусловное. Но все-таки не совсем бессмысленное. Вот, к примеру, единственный, наверное, более-менее «настоящий» постмодернист в русской литературе – это Владимир Сорокин. Я его, признаться, не очень люблю, но он все-таки – настоящий. Так вот, свой метод он сам когда-то называл «гниением стиля». Полагая, я так понимаю, что когда «мясо» окончательно догниет, тогда и откроется то, что оно скрывает. «Кости мира». Архетипы, если угодно. Или еще что. Труположество, безусловно. Но отнюдь не бессмысленная куча говна посредине сцены, о которой Гена так сегодня весь вечер переживает. В смысле, то, что «куча» – даже и не обсуждается. Цвет, запах, консистенция, так сказать: все присутствует. Но это уже все-таки не совсем бессмысленно, да…
Гена – молчит.
Обдумывает.