Они вместе ходили на выставки. Обсуждали искусство. Знаешь каково это — идти на выставку с художником, у которого потрясающее чувство вкуса? Босх и что-то еще. Только ему принадлежащее. Держать за руку, касаться легко-легко, а больше — ни-ни. Только взгляды ловить. О, это получше самого лучшего минета.
Усилием воли Стив заставляет себя дышать спокойно. Ругается. Сочно. С чувством, со вкусом.
— Это такое издевательство, Бак? Или ты был не в себе, когда все это писал?
Они много травы истоптали под окнами друг друга. Ходили у домов, вздыхали и делали вид, что просто гуляли. Часами. Ждали непонятно чего. И любили. Очень сильно. По-настоящему. А потом он ее оставил.
Она сказала, что хорошо помнит тот день. Погода была никакая. Ни дождя, ни яркого солнца. Он сказал ей об этом у входа в метро. Она с тех пор всегда обходит эту станцию. Уехал к другой девушке. Вот сюда, в этот самый городок. Эта девушка написала ей на днях. Его больше нет, как я понял. Болезнь. Что-то с легкими. Не хватило сил ей признаться, что это не вылечить. Такие дела.
Мне эту девушку безумно жалко. До невозможности. Она ушла из местечка, где мы сидели, так и не притронулась к своему пиву. Куда ушла? Что с ней теперь будет? Понятия не имею. И мне хотелось бы ей помочь. Но я не могу. Помогать способны только цельные люди. А не такие вот… поврежденные.
Д.
Письмо на этом заканчивается, и Стив со злостью комкает лист. Поврежденный. Таким он себя считает? Как же нужно сейчас поговорить. Сказать так много. Это ведь не он, не Баки. А Стив. Не успел, не понял, не предпринял… Должен был услышать, понять, заботиться. Сравнять Гидру с землей, а не… Но нет, это повторение все той же ошибки, которую он совершает вечно: думает о себе, вместо того, чтобы подумать наконец-то о Баки. Чего он хочет? Что пытается донести в этих письмах?
Стив разворачивает скомканное письмо и аккуратно разглаживает. Прижимает к груди на пару мгновений. Потом убирает в ящик стола к двум другим. Баки поможет ему во всем разобраться.
***
Ему часто снятся кошмары — поезд, две вытянутые руки, несколько сантиметров над непреодолимой пропастью. Но только не этой ночью.
Во сне он рисует Баки. Тот пытается его обмануть, все время поворачивается, наклоняет голову. Стив зарисовывает его короткие волосы, но когда отрывается от бумаги — они уже прикрывают ему плечи, одна из прядей почти касается ключицы.
Он рисует сержанта Барнса — красавца, шалопая, веселого парня с жизнью в глазах, которой хватало им на двоих. Обозначает его лишь легкими штрихами. Влажными мазками выводит искусанные губы. В движении. Тот расстегивает пуговицу на манжете — всего лишь одну — и, черт побери, в этом целомудренном рисунке в одном изгибе запястья похоти больше, чем на самой откровенной картине.
Он рисует Солдата, полностью обнаженного. Долго, часами. Ловит неровные линии красноватых шрамов, лодыжки, тонкие венки на запястье. Солдат сидит на обшарпанном подоконнике, в трущобной бруклинской квартирке, дрожит — от холода, потому что уже слишком долго ждет. Или от чего-то другого. Снова обманывает, становится Барнсом. Тот курит, выдыхает в воздух сизый дым. Баки никогда бы не стал так делать. Не стал бы курить в присутствии Стива.
Грудь сдавливает, легкие сжимает спазм. Ему не хватает воздуха, хотя где-то на грани сна и яви Стив понимает, что такого просто не может быть. Он практически чувствует руку Баки на своей груди, его большой палец массирует впадинку у основания шеи, задает ритм, с которым сердце должно гнать кровь. Стив глубоко вздыхает, чувствует, как воздух наполняет легкие, и просыпается.
Ему жарко, кожа горит огнем. Дыхание сбито.
Он тихо стонет и отправляется в душ. Ругается по дороге. На Тони с его взрослыми играми, на Баки с его идиотизмом, на Наташу, не способную держать язык за зубами, и на Бартона с его тотализатором.
========== IV. ==========
Четвертое письмо от Баки приходит буквально через пару дней. Даже не совсем письмо, так, записка, даже без обращения, очень смахивающая на последнее «прости».
Ты ведь и сам все прекрасно понимаешь.
Я никогда не хотел убивать, так получалось. И это началось еще в той, прошлой жизни, когда я хотя бы помнил себя.
Нет никакого смысла и дальше скорбеть по твоему другу. Знаешь, сколько военнопленных погибли в железнодорожных составах по пути к лагерям? Наверняка, эти люди были ничем не хуже него.
А знаешь, когда он на самом деле погиб? Задолго до поезда и даже до Гидры. Просто в какой-то момент изменился, и не стало твоего друга из Бруклина.
Я пишу это тебе, потому что ты тоже должен знать это и суметь принять.
Прощай, Роджерс.
Д.
В какой-то момент Стив понимает, что зашел в тупик.
У него всегда есть план или хотя бы мутная схема. В крайнем случае — общий курс, которого он может с завидным упорством придерживаться. По всей видимости, его решение предоставить всем полную свободу действий и возможность выбирать линию поведения самостоятельно приводит к полному краху.