Иисус Христос “вывел дух из рабства на свободу”. Иуда Искариот сделал свободный выбор, обернувшийся ужасающим крушением личности: рождение свободы ознаменовано грозным указанием на ее пределы. Взирая на Крест, мы не вправе забывать об Осине. Христос стал Тем-Кто-Мешает: Он и впрямь мешает нам забывать о том, что мы не вправе поступаться своим истинным “я” ради чего бы то ни было, – мешает простым фактом своего существования. Это ужасно. Невыносимо. От меня требуется, чтобы я ежемгновенно помнил о смерти и поступал так, как если бы через миг мне предстояло умереть. Самое же страшное заключается в том, что требование это исходит не от Чужого, а просто от Другого, в роли которого обычно выступает душа человеческая. Чужого можно обмануть, Другого – никогда. Иуда Искариот не вынес этого. Поэтому он тоже, как мне кажется, может претендовать на имя Тот-Кто-Мешает. Не на славу и силу, нет, – лишь на имя, при упоминании которого картонное пламя истории обжигает всерьез, до волдырей и боли…
А Карась – что Карась?
На развал он ответил распадом, вот и всё, что можно о нем сказать».
– Жалеешь, что не смог ему отомстить? – спросила Корица за завтраком.
– Жалею, что хотел отомстить, – сказал Полусветов. – Я, наверное, и не смог бы сделать с ним такое, что он сам с собой сделал. – Помолчал. – Ты меня напугала…
– Да просто сомлела, – сказала Корица. – Дышать там было нечем, да еще этот псих с кровищей…
– Мне кажется, надо бы показаться врачу…
– Из-за обморока? Не смеши меня!
– Сердце у тебя как-то странно себя вело…
– Ох, Полусветов, – протянула она, – чует оно, мое сердце, – настрадаюсь я с тобой, люциферидом…
– Завтра будешь в Париже страдать.
– А документы?
– На столе.
Кора запахнула халат, взяла со стола паспорта.
– Вот теперь меня точно никто не узна́ет…
– Ты сейчас о ком? О тех гопниках из Царицынского парка?
– А ведь это было недавно!..
– Ты давно на себя в большое зеркало смотрела?
– Смотрю по сто раз на дню.
– Потому и не замечаешь…
Она подошла к нему, чуть-чуть приподнялась на цыпочки и поцеловала в щеку.
– Всё я замечаю, Полусветов. Телом замечаю: трусы стали малы, а лифчики и ботинки – велики, как бы ты ни старался успевать за моей трансформацией. А сейчас и лицо…
Он вопросительно поднял брови.
– Я ж теперь красавица, да, Полусветов? Просто я еще не привыкла к этому. Красавицы ведь такие свободные, легкие, самодостаточные, а если у женщины ноги или задница хотя бы немножко не айс, она этого не забывает ни на минуту; она может не думать об этом – за нее думает тело, которое прячется и мучается… Ты сделал всё, что мог, однако люблю я тебя не за это…
Он молча ждал.
– Помнишь, я спросила, что ты во мне нашел? И ты ответил: влажную красоту несовершенного белоснежного тела. Меня эти твои слова дважды ударили в самое сердце, или куда там они должны бить… Первый раз ударило слово «несовершенное», во второй раз – то же самое слово «несовершенное»… потому что сначала у меня замерло сердце от горя, а потом – от счастья… я вдруг поняла, что без этого слóва твои словá – просто красивая фраза, а с этим словом – признание в любви…
– Кора, я ведь пока не знаю, что такое любовь. Правда-правда. Может, я немножко психопат, вообще неспособный к любви… Мне 52 года, я был женат, стал отцом, у меня были красивые и неглупые любовницы, – но я до сих пор не уверен, что хоть кого-нибудь любил… ну, может, Нессу – чуть-чуть… То же, что я чувствую сейчас, вообще пока мне непонятно…
– Ты как будто оправдываешься, и оправдываешься – как подросток…
– Боюсь обмануть твои ожидания.
– Какие у нас планы на сегодня?
– Хотел тебе кое-что показать…
– А у этого кой-чего есть название?
–
– Просто «белое»? Не хочешь объяснить?
– Не могу.
Было еще не поздно, когда Полусветов припарковал машину во дворе на Ясеневой.
Кора взяла его под руку, и они двинулись по Елецкой в сторону МКАД.
Справа выстроились новенькие многоэтажные дома, которые выросли на месте заброшенных воинских частей и стихийных гаражей.
– Скажи-ка мне, Полусветов, а могу я называть тебя своим мужем?
– Ты намекаешь на свадьбу?
– Ну, не совсем…
– Тогда о чем речь?
– Завтра в Париже я хотела бы пойти куда-нибудь в вечернем платье… У меня же будет вечернее платье? Декольте, шелк, вырез до бедра, бриллианты, – вот это вот всё дьявольское, манящее…
– Значит, речь о свадебном ужине? – сказал Полусветов. – Подозреваю, ты уже и ресторан выбрала. «Ля Пэ»? «Максим»? «Прокоп»? «Фламель»?
– «Пятерка».
– «Le Cinq»?
– В отеле «Георг Пятый».
– Ну и отлично, там и поселимся – и будет нам шик, – сказал Полусветов. – Теперь туда.
Они свернули с тротуара на дорожку, прошли между деревьями и остановились у низкого – чуть выше человеческого роста – бетонного строения с покатой крышей.
– Убежище какое-то?
– Скорее, хранилище.
Полусветов провел рукой около утопленной в стену двери – и она открылась.
– Ты против праздничного шика?
– Кора, я хочу, чтобы свадебный ужин нам понравился.
– Нам, – сказала она. – Ты мой молодец, растешь…
