Периодически Вышинский отвлекался на Зиновьева, спрашивая того, подтверждает ли он эти слова. Зиновьев на все отвечал: «Да».
В сообщениях Сталину Ежов говорил, что Каменев держится вызывающе: «Пытается рисоваться, изображая из себя вождя»[536]. На самом деле так получалось, скорее, от безысходности. Каменев отвечал на вопросы кратко, сухо, где-то даже дерзко, иногда вступая в спор с Вышинским. Он отрицал, что его деятельность была направлена против социализма, хотя Вышинский настаивал:
– Вы отчетливо себе представляете, что ведете борьбу против социализма?
– Мы отчетливо представляем, что ведем борьбу против руководства партии и правительства.
– Тем самым и против социализма, – не унимался Вышинский.
Каменев протестовал:
– Вы делаете вывод историка и обвинителя. Я не обязан присоединяться к Вашему анализу, когда у меня свои настроения.
– Меня интересует Ваш план.
– О плане я Вам говорил.
– В 1932, 1933, 1934 годах, о дальнейшем я пока не говорю, Вы сами представляли собой отъявленного врага, простите за это выражение.
– Нечего мне прощать, это точная характеристика.
– Ваше практическое участие в организации убийства товарища Кирова, в частности, вопрос Вашей поездки в Ленинград – скажите тоже.
Каменев ухмыльнулся:
– Вы, значит, не интересуетесь участием Троцкого в заговоре, ни моментом организации самого заговора?
Однако Вышинского не так просто сбить с толку:
– Об этом много говорилось, и мы будем об этом говорить в конце Вашего допроса.
Каменев же больше говорил о Троцком. Он утверждал, что все указания о терроре поступали от Троцкого через Смирнова и Мрачковского.
– Мы были уверены, что директива о террористической установке есть точная директива Троцкого, так как передавалась она через абсолютно доверенных людей Троцкого.
При этом Лев Борисович избегал слова «блок», называя его «узким террористическим заговором» – организационное объединение сложилось в 1932 году и не имело никакой платформы.
Каменев рассказывал о совещании «центра» на даче в Ильинском в начале осени 1932 года, которого не было. Об организации терактов в Москве и Ленинграде, которых на самом деле не планировалось. Он рассказывал, что после возвращения из ссылки получил вторую директиву Троцкого в письме к Дрейцеру – о форсировании террористических актов.
Вышинский напомнил ему, что на суде 15–16 января 1935 года Каменев отрицал свою причастность к убийству Кирова, а сейчас говорит о его организации. На что Каменев отвечал, что «это было продолжение двурушничества»[537]. При этом Каменев уверял, что с группой Румянцева и Котолынова он не общался, проверку подготовки теракта не организовывал.
Отдельное внимание Вышинский обратил на отношение Томского, Бухарина и Рыкова к готовящемуся теракту:
– Из разговора с Томским Вы усвоили, что эта тройка разделяла и в 1934 году Вашу террористическую позицию?
Каменев замялся:
– Я не могу точно сказать «разделяли», вообще слово «разделяли»…
– Возьмите другое слово, которое соответствует истинному положению вещей.
– Да, я могу сказать перед любым человеком и человеком, которого я сейчас обвиняю, это то, что мое сообщение о террористической деятельности у Томского не вызывало не только…
– Вы ему сообщили об этом?
– Да.
– Он знал о Вашей террористической деятельности?
– Да. Не вызвало не только никакого сопротивления…
– Но?
– Но, наоборот, для меня было совершенно ясно, что он откроет свою политическую деятельность на успехе этого.
– Это было точкой зрения только Томского или всей группы? – выпытывал Вышинский
– Я не спрашивал, – ответил Каменев.
Все вопросы крутились вокруг одной темы – создали группу, получили через сторонних людей директиву Троцкого, готовили теракт против партийного руководства. Все. Никаких подробностей. Только вопросы: кто кому что говорил, поддерживал ли идеи и в каком году – точно в 1934, а не в 1932?
Дальше были допросы, допросы. И только вечером 21 августа судебное следствие закончилось.
22 августа в 11.30 судебное заседание открылось речью гособвинителя Андрея Вышинского[538]. Обращаясь к судьям, он не уставал цитировать речи обвиняемых и протоколы их допросов, написанные следователями. Обращаясь к обвиняемым, он не скупился на эпитеты:
– Вы – кучка подлинных контрреволюционеров! Вы выступили против свободы и счастья народов! Бесстыдное сравнение с эпохой народовольческого терроризма. Я решительно отметаю кощунственную параллель. Перед нами преступники, опасные, закоренелые, жестокие, беспощадные к нашему народу, к нашим идеалам, к руководителям нашей борьбы – вождям советской страны, вождям трудящихся всего мира!
В заключение Вышинский воззвал к судьям:
– Коварного врага щадить нельзя! Я позволю себе напомнить о вашей обязанности, признав всех этих людей, всех шестнадцать, виновными в государственном преступлении, применить к ним в полной мере те статьи закона, которые предъявлены им обвинением. Взбесившихся собак я требую расстрелять – всех до одного![539]
Зал грохнул аплодисментами.
