Простите. Вам, б. м., все это неинтересно. Но, рассчитываясь с прошлым, сказав на суде о всей неправде моей политической жизни за последние годы, я не хотел бы, чтобы у Вас осталось впечатление, что и на мое отношение к Вам в какой бы то ни было степени распространялась эта неправда, эта фальшь, что я привносил в эти отношения и в наши разговоры какие-либо посторонние цели и расчеты. Будьте же уверены, что ничего, кроме искренней любви и правды, у меня тут не было.
Хочу сказать Вам еще одно, совсем из другой области.
Когда я читал, слышал и от Вас о перековке людей чекистами, я воспринимал это абстрактно и уж, конечно, никогда не думал, что мне придется проверять эти рассказы на себе. Пришлось. Месяц в самых тяжелых душевных условиях прожил я с ними, и только с ними, – и скажу: все похвалы им малы и недостаточны. Прекрасно подобраны, прекрасно работают, изумительно сочетают строгое выполнение долга с вниманием к человеку. И это до самого низу. А какая молодежь! Ясные глаза, внутренняя и внешняя подобранность, крепкая вера в свое дело. С громадной радостью смотрел я на них. Эти не ошибутся и сделают дело хорошо и крепко!
Еще раз – простите. Позвольте крепко пожать Вам руку, почтительно поклониться Надежде Алексеевне и передать привет – если он для них приемлем – Алексею Дмитриевичу и Петру Петровичу.
Л. Каменев
P. S. Если могу я Вас попросить о чем-либо, то вот просьба. Не откажите, при случае, в моральной поддержке Татьяне Ивановне. Она хороший и мужественный человек. Она горячо Вас любит. Ей будет тяжело. При нужде поддержите ее духовно, подкрепите ее бодрость.
Л. К.
Верно: [подпись неразборчива]
22 января 1935 г.
Лева!
Не такого письма ждала я от тебя, изнемогая бессонными ночами от стыда и отчаянья. При той высокой оценке, какую ты сам же даешь моей партийной честности, я имела право рассчитывать, прежде всего, на разъяснение того, как случилось, что ты ОПЯТЬ ОКАЗАЛСЯ В РЯДАХ ЗИНОВЬЕВЦЕВ.
Правда, ты с глубочайшим отвращением пишешь о «помойном ведре зиновьевской группы». Но разве это для тебя НОВОСТЬ? И разве партия не давала контрреволюционной деятельности вашей группы гораздо более резкой характеристики, с которой ты не раз всенародно соглашался?
Помойное ведро – вещь неприятная, но полезная.
Здесь же история продемонстрировала гнездо ядовитых гадов, худших и опаснейших из контрреволюционеров, поразивших партию в самое сердце – и когда? – в час победы, на пороге бесклассового общества. И этот удар – только отражение ударов, нанесенных вашей группой партии и революции в X-ю годовщину Октябрьской революции перед лицом советского и международного пролетариата, на глазах иностранных рабочих, съехавшихся тогда к нам со всего мира, чтобы принять участие в торжестве победоносного пролетариата. Тех ударов, которые вы наносили рабочему классу попытками организовать «смычки» в рабочих жилищах, пытаясь противопоставить рабочий класс его собственной партии.
Напрасно ты скорбишь о «честных пролетариях», соблазненных вами. Честных пролетариев вам соблазнить не удалось. Ты бы лучше обратил внимание на выступление Евдокимова, пытавшегося скрыть свою гнусную контрреволюционную харю за твоей широкой, но мягкотелой спиной. Но суда ему обмануть не удалось, и он получил по заслугам… А я-то была так уверена, что у тебя с этими людьми все давно и навсегда покончено!!
Ведь я была уверена, что твой арест вызван надеждами, которые николаевская шайка возлагала на вас с Зиновьевым в своих грязных и преступных планах, т. е. что он носил, так сказать, профилактический характер. По данным обвинительного акта ты как будто подтверждал мою оценку, признав себя виновным в задержке разрыва с Зиновьевым из-за проклятого дачного сожительства и в недостаточно активной борьбе «с тем разложением, которое было последствием борьбы с партией и на почве которого могла возникнуть и осуществить свое преступление шайка бандитов из подонков б. антипартийной организации…», и подчеркнув, что с 1932 года ты не причастен к контрреволюционным делам.
А теперь ты пишешь мне о суде: «С каждым словом правды, что я говорю, я дышу глубже, воздух становится чище, я выздоравливаю политически».
Что ж это значит? Значит – до СУДА ты был БОЛЕН? Значит, до этого – ты ЛГАЛ?
А я-то верила тебе! Ручалась за твою искренность и честность своей партийной честью и жизнью – и кому? – партколлегии, тов. Ягоде, – самому Сталину!!
Значит, я обманула всех? Ты снова предал партию? Предал также и меня – твоего верного друга и товарища?
И после этого ты решаешься снова просить меня о доверии?
Ты захлебываешься от умиления перед воспитательным воздействием советского суда… но ведь оно давно оценено по достоинству даже интуристами!
Значит, тебе нужен был военный суд, чтоб понять элементы политграмоты – необходимость искренности и честности для партийца?
Так что ж такое ты скрыл от партии, скрыл и от меня?
