Ответа на это в твоем письме нет.
Ответ на это дал суд – пятилетним тюремным заключением. Так карает советская власть только тяжких преступников. А ты начинаешь письмо с утверждения, что суд был «мягок, слишком мягок»… Каково же твое преступление? – Ты в письме об этом умалчиваешь.
И после этого ты еще ждешь от меня доверия?
ДВЕНАДЦАТЬ лет я проявляла к тебе доверие и беспредельную преданность. Но напрасно ты напоминаешь мне о клятве, которую мы с тобой давали – вместе со всею партией, со всей страной над гробом ЛЕНИНА. Ты подчеркиваешь, что я эту клятву сдержала, а ты – нет. И что же? Если тебе не удалось увести меня с правильного пути в дни открытой политической борьбы вашей группы, – тебе удалось это сделать теперь, убедив меня в твоей теперешней непричастности к антипартийной деятельности.
И в то время, когда ты, под впечатлением военного суда, выливал последние остатки грязи со дна души – в это время я партийной честью ручалась за твою политическую чистоту… Ну, о каком же доверии может быть речь между нами теперь?
Теперь мне понятен поступок тов. Молчанова, отбросившего свое обычное глубоко человечное отношение, заставившего меня отдать ему партбилет до того, как я получила даже выписку из партколлегии о моем исключении, и повернувшего нож мне в сердце на мою просьбу разрешить мне отнести партбилет в партколлегию: «Нет, вы отдадите партбилет сейчас и после того, как станете беспартийной, – дадите нам подписку о выезде из Москвы через месяц и прочее». Через месяц, а он не захотел ждать и одного дня с партбилетом! Ясно, что он меня считает двурушницей, твоей пособницей. И партколлегия, вообще говоря, отнесшаяся ко мне сердечно, по-товарищески, в конце концов отметила «неискренность моего поведения на партколлегии». Ну что ж, Лева, не довольно с тебя? Говорит все это что-нибудь твоему уму и сердцу? Где же моя клятва ЛЕНИНУ?
Совершенно правильно исключила меня партколлегия: «За потерю партийной бдительности, за защиту контрреволюционера Каменева и отстаивание его невиновности и непричастности к контрреволюционной троцкистско-зиновьевской группе» – и все это я пишу тебе в годовщину – в одиннадцатую годовщину – в день смерти ЛЕНИНА. Как пережить все это и после того, как я уж столько настрадалась? Ты способен хоть минуту подумать о моем горе?
Вряд ли. В личной жизни ты всегда думал только о себе, и письмо твое полно только твоими переживаниями. Ни слова тревоги, боли за наше самочувствие! А знаешь, что Игоря тоже исключили и из комсомола, и из института «за антисоветское выступление на комсомольском собрании», где он с юношеской пылкостью вздумал защищать тебя от обвинения в причастности к злодейскому преступлению Николаева?
А подумал ли ты, что пережил Волик с его революционным сердчишком, которому нисколько не облегчили мои объяснения детски прямолинейных и даже жестоких выходок его друзей? И как ты мог подумать, что я ему лгу? Когда это бывало?
Ну, пусть хоть ужасной ценой, но ты, наконец, навсегда порвал с прошлым. Я хочу этому верить, ибо знаю – как, может быть, никто, – что ты и от оппозиции колебался еще больше, чем от партии. Теперь же, когда революция поднялась на высоту, недосягаемую никаким потрясениям, когда вся страна в едином порыве строит социализм, – кто, кто может противостоять ей?!
Всеобщая буря ненависти – не только к открытому злодейству николаевской шайки – но ко всякой нечистой политической игре, пронесшаяся по стране очистительным ураганом, – вот гарантия невозможности возникновения в дальнейшем сколько-нибудь значительных антипартийных, антисоветских группировок.
Думаю, что вы будете иметь печальное имя «последней оппозиции в стране победившего социализма».
Именно теперь, выковывая идеологию бесклассового общества, партия будет бороться, в первую очередь, за КРИСТАЛЬНУЮ ЧИСТОТУ и ЧЕСТНОСТЬ НОВЫХ ЛЮДЕЙ.
Что касается наших личных отношений, ты и сам, после всех обманов, не решаешься претендовать, чтоб я оказывала тебе больше доверия, чем партия. Буду я дальше в ЕЕ РЯДАХ или ВНЕ ИХ, для меня не может быть иного пути, чем тот, который она указывает.
Никаких театральных «прощай» или «до свидания» я говорить тебе не собираюсь. Я прощала тебе великое множество личных обид и унижений, но то, что ты теперь сделал меня обманщицей перед партией, я, конечно, простить тебе не могу.
Но так как никто, кроме меня, о тебе не позаботится, я сделаю все, что в моих силах, чтоб обеспечить тебе возможность полезной и планомерной работы, хотя бы пока над Пушкиным и Колоколом.
Желаю тебе сил и бодрости для преодоления разрыва между тобой и партией, в котором ты никого, кроме себя, не можешь винить.
Татьяна
14 марта 1935 г.
