Решаюсь писать Вам, п[отому] что боюсь не выдержать и сойти с ума или наложить на себя руки при мысли, что Вы можете усомниться в моей беспредельной преданности и любви к Вам, как к великому продолжателю дела Ленина. Мое отношение к Вам и к партии Вам давно известно, но, если несчастное стечение обстоятельств или оговор, клевета его опорочат, я смою это пятно своей кровью. Меня поддерживает только вера в принципиальность и справедливость НКВД, которое, как и партийные контрольные органы, всегда оказывало мне доверие, несмотря на запутанность положения, в которое я себя поставила моей привязанностью к Каменеву и бесплодными попытками удержать его на правильном пути. И сейчас я не могу заставить себя поверить, чтоб он мог злоумышлять против Вас, в ком он видел для себя единственную надежду на какое-либо привлечение к политической работе: «Сталин слишком хороший хозяин, чтоб дать зря пропадать старым кадрам», – сказал он мне, радуясь по поводу продвижения в Академию, что он понимал, как полит[ическое] продвижение на культфоне. Но, конечно, он несомненно тяготился своим теперешним отрывом от полит[ической] работы, хотя недавно же сказал, что руководство Академией наук было бы способно поглотить все его силы и стремления, ибо теперь вопрос культуры и науки – один из решающих политических вопросов.
На личном свидании 29 января 1935 г. он мне каялся, рыдал, что никакой контрреволюционной работы по возвращении из Минусинска не вел и виноват по совокупности за сохранение контрреволюционной группы зиновьевцев, от которой формально отошел, не разоблачив ее, став таким образом соучастником гнусного злодейства.
Я ответила ему, что, если б он продолжал свою контрреволюционную работу, я застрелила бы его собственной рукой. Других мнений, иного отношения к этому вопросу у меня не может быть. Вся моя кровь до последней капли принадлежит партии и Вам.
Татьяна Глебова
Тюрьма НКВД
14 марта 1935 г.
Верно: [подпись неразборчива]
24 сентября 1935 г.
24. IX.35 г. № 8
Дорогие родные, Танечка и Воличка!
Я здесь уже больше полутора месяцев. За это время просил Москву о нескольких вещах: чтобы мне сообщили адрес Лютика, переслали тебе деньги из издательства, дали право непосредственной переписки с тобой, и ни на один запрос не получил ответа! По-видимому, меня не только наказывают, но и перевоспитывают. Староват я для этого, но что поделаешь…
О вас, об Игоре, о Лютике, о Юрике ничего не знаю.
Ты, Волик, Бийск – вот три известных мне величины. Какое количество комбинаций может сплести из них фантазия человека, ничем не занятого, кроме мысли о двух из этих величин! От неизвестности мне иногда кажется утешительным даже то, что улица ваша носит название Тургеневской. Хочется думать, что улица с таким поэтическим заглавием должна быть в центре, дома на ней должны быть теплые, уютные. А то вдруг вспомню, какая улица в Калуге носила имя Шопена, и все ясно рисуется в мрачном свете.
Я здоров, сыт, гуляю по три часа. Много читаю, играю в шахматы. Комната большая, воздуха много и нетесно. Гуляем во дворе, где развели огород. Еда однообразна и элементарна, через день суп из рыбы, на второе всегда каша – достаточная… Но ты знаешь, я не притязателен.
С моральным состоянием, конечно, иначе. Тут в свои права вступает всякая метафизика и гейневские вопросы: зачем? Во имя чего?
В прошлом письме я написал тебе «диссертацию» об «Истории села Горюхина» Пушкина. Сейчас я дошел уже до его дуэли и смерти. Это, собственно, тема для трагедии. Историку как будто обязательно подняться над событиями, а я, в сотый раз перечитывая обстоятельства этой смерти, не могу не отдаваться чувствам. Старик Спиноза учил: «Не плакать, не радоваться, а понимать». Но глава моего исследования о гибели Пушкина будет по существу полемикой с ним. Я хочу показать, что можно понять обреченность Пушкина и все же не признавать его ни в чем виновным. Опять увлекся, но, детка, мне так необходимо говорить с тобой, когда я работаю над чем-нибудь.
Для Волика прилагаю в особом конверте образцы фауны и флоры нашего огорода. Есть там и васильки. Взгляну на них, и вспомню… Твой Лев.
Верно:
Уполномоченный СПО
Голов
6 ноября 1935 г.
6. XI.35 г. № 17
