Родная! Телеграмма твоя застала меня в отчаяннейшем настроении. Я не пессимист и отнюдь не склонен к мрачности, отчаянию, но я умею рассуждать, и «сладкая привычка жизни» (как говорил гетевский Эгмонт на эшафоте) не может заглушить во мне голоса холодного рассудка. Он говорит мне, что жизнь, как она мне сейчас дана, обесценена вконец, цена ей – ломаный грош. Но за самое последнее время сделано все, чтобы ее еще и совершенно обессмыслить… смысла тянуть эту лямку вообще нет. Терпение никогда не входило в кодекс морали коммунистов.
Прав у меня осталось на… Эти права даны тем, что и в Верхне-Уральске существует Советская власть, а не власть какого-нибудь китайского генерала. К этим правам – неотъемлемым, раз человек не расстрелян, – относится право переписываться с родными, получать книги, вообще не быть превращенным в бессловесного скота, в вещь, в номер.
Продолжаю письмо 7-го. Что бы ни случилось с каждым из нас и в истории человеческого рода, день этот навсегда прославлен в веках как начало новой эры человечества, как переход из предыстории в историю, по выражению Энгельса, как самое значительное, содержательное и определяющее в истории с того момента, как человек нашел огонь. Великое счастье быть современником и участником подобных событий не может быть зачеркнуто никакими последующими катастрофами. «Блажен, кто посетил сей мир в его минуты роковые»…
Для меня это счастье усугубляется обстоятельствами, о которых я и тебе, кажется, никогда не говорил в такой связи.
За три месяца до Октябрьской победы большевики были самой ненавидимой, самой травимой, самой преследуемой партией. За нами охотились, как за дикими зверями, офицеры и юнкера. Скитаясь по тайным убежищам и будучи готов к предательскому удару из-за угла, Ленин написал мне записку: «…(между нами), если меня укокошат, я Вас прошу издать мою тетрадку: “Марксизм о государстве”… Есть ряд замечаний и заметок. Формулировать…» (том XXIX, стр. 356). Работа, о которой говорит здесь Вл. Ильич, одна из важнейших его теоретических работ. Пусть сынишка перепишет записку и перечитывает ее, как я перечитываю, когда очень тяжело…
Я знаю, что у тебя ничего не было и что единственный ресурс, которым вы могли бы хоть первое время продержаться, – это деньги, которые осталось нам должно издательство. Но на мою просьбу к начальству переслать их тебе ответа я не получил.
Врага или того, кого считаешь врагом, можно или уничтожить, или изолировать. Это вопрос целесообразности, это справедливо, законно, понятно, это по-коммунистически, но под предлогом «изоляции», т. е. меры, вызываемой интересами политическими, лишать человека возможности помочь малолетним детям – это несправедливо, незаконно и противоречит всем принципам советского, пролетарского правосудия…
Чем же я занимаюсь? Во-первых, благодаря тебе у меня есть Ленин и Маркс. Перечитываю их: поговорить с гениальными стариками всегда приятно и полезно. Затем здесь есть разрозненные остатки какой-то уездной библиотеки, хлам, но среди ничего вдруг попадается кое-что интересное. Так как ты прислала мне Петрарку, а я нашел словарь, то занимаюсь немного и итальянским. Есть всякие учебники по математике, и я возобновил в памяти тригонометрию, логарифмы.
Думаю и о Юрике, но за него я спокойнее. Он, видимо, в Москве, значит, у кого-нибудь из знакомых Ольги Давидовны. Ему уже 14 лет, в этом возрасте человек слишком жаден к внешним впечатлениям, чтобы долго горевать. Лютик уже взрослый человек, в Алма-Ате ему дали, вероятно, какую-нибудь работу. Меня он, конечно, клянет за свалившуюся на него катастрофу…
12 ноября 1935 г.
12. XI.35 г.
Лева! Это, кажется, десятое письмо тебе. Но – первое, которое посылаю. На днях у меня был товарищ из НКВД, специально переправившийся в ледостав с баграми в лодке через реку, чтобы сказать, что ты тревожишься отсутствием писем. Поэтому я обязательно отошлю это письмо. Надеюсь, что в НКВД его не посчитают политическим преступлением с моей стороны.
Очень трудно писать. Нестерпимо ворошить открытые раны. Эти девять месяцев кажутся невероятным кошмаром.
Почему не отсылала писем? Основная причина все же ПОЛИТИЧЕСКАЯ.
Тебе известно, что после твоего ареста, до суда я отстаивала в руководящих советских и партийных органах твою безусловную непричастность – с возвращения из Минусинска – к какой бы то ни было политической, антипартийной связи с зиновьевцами. Я ручалась за твою невинность своей партийной жизнью и честью. Ты же на суде признал себя виновным. Я оказалась обманщицей перед партией, и она меня исключила «за потерю партийной бдительности и отстаивание невиновности и непричастности к контрреволюционной зиновьевской группе контрреволюционера Каменева»…
