— Значит, ты ни в чем не виноват? Может быть, мои сипаи взяли тебя по ошибке? — Саэд Мухаммад с нескрываемым презрением глядел на Нарсингу Рао, который в истерике бился у его ног. — Послушай! Осталась ли в тебе хоть капля чести ? Докажи, что ты мужчина. Назови всех заговорщиков!
— А ты сохранишь мне жизнь, Саэд?
— Ты отлично знаешь, что не мне решать твою судьбу.
Дрожа, словно побитая собака, путаясь и сбиваясь, Нарсинга Рао выдавал соучастников. И по мере того как он говорил, к дому очередного заговорщика отправлялся отряд сипаев и тащил новую жертву к Саршам Махалу.
— И еще вот что, Саэд-сааб!— сказал под конец Нарсинга Рао. — Верные люди Шамайи должны зарезать Типу. А сюда вскоре должен явиться полковник Фуллартон с армией. Пару часов назад за ним был послан харкара. Я рассказал все. Отпусти, Саэд! Я уйду из города и больше не попадусь тебе на глаза!
Лицо Саэда Мухаммада было непроницаемо. Он мигнул Асуд Хану. Тот кинулся к коню и поскакал к Бангалурским воротам.
— Не следовало лезть в драку с тем, кто сильней тебя, Нарсинга Рао! — сказал Саэд.
И глава заговорщиков заплакал, проклиная день и час своего рождения.
Тем временем сотня соваров во главе с Асуд Ханом, прогремев по мосту, вынеслась на дорогу к южным границам Майсура. Хлынул ливень. Факелы погасли. После долгой молчаливой скачки совары растянулись в узкие цепочки по обе стороны дороги. Наконец, вдалеке послышался легкий звон бубенчика. Высокий смутный силуэт всадника на верблюде быстро уходил на юг.
— Стой! Стой! — закричали совары. — Стой!
Харкара уже услыхал погоню. Он вовсю работал плетью, и верблюд бежал неуклюжим галопом, но уйти от конников было невозможно.
Конь Асуд Хана не нуждался в шпорах. Закусив
удила, он несся вперед, обходя харкару слева. С налета Асуд Хан ударил его в бок тыльной стороной копья. Взмахнув руками, харкара с визгом вылетел из седла и грохнулся на землю. Асуд Хан спрыгнул с коня и подмял под себя беглеца.
— Не уйдешь! Факелы! — приказал он подскакавшим соварам.
Вспыхнули факелы и осветили край большого валуна, пестрые халаты и чалмы соваров, их бородатые лица, надменную морду верблюда, который не удостаивал взглядом людей, возившихся у его ног.
— Это же человек Ранги Аянгара! — воскликнул один из соваров, разглядев пойманного харкару. — Его верная собака!
— Обыскать!
Совары тотчас же вытащили из складок тюрбана пленника засургученную с краев металлическую трубку. Асуд Хан сорвал с трубки печати, вынул сверток бумаги и поднес его к пламени факела.
— Вот оно! — громко сказал он.
Харкара, приподнявшись на локте, протянул к киладару руку.
— Пощади, Асуд Хан! Я расскажу тебе все, что знаю!
— Некогда мне возиться с тобой, — берясь за луку седла, бросил киладар. — Знал, на что шел. Умный человек не будет ходить в дождь по камням, обросшим лишаями и мхом, — недолго и упасть. Ступай в ад — доложи шайтану о своем предательстве!
Кривые сабли соваров, выкованные в мастерских Бангалура, Читталдрага и Шрирангапаттинама, пригвоздили к мокрому песку неудачливого вестника, и душа его вместе с воплем вырвалась из тела, которое так и осталось лежать возле валуна у ног равнодушного верблюда. Асуд Хан и вправду торопился. Впереди у него была уйма дел...
Крут Саэд Мухаммад, тяжела его рука! Утром, когда первые жители столицы появились на улицах, недоумевая и спрашивая друг друга, почему городские перекрестки заняты сипаями, все было уже кончено: котваль Ранга Аянгар, Субхараджа Урс, субедары, командир джетти и сам Нарсинга Рао уже сидели на цепи в каземате. Судьба жестоко посмеялась над ними. Утро, которое должно было стать началом их торжества, обернулось крушением всех их надежд и планов.
Через несколько дней в полуденную пору на стенах Шрирангапаттинама ударили пушки. На улицы вышли глашатаи. Под бой барабанов и рев труб они зазывали народ, и вскоре несметные толпы запрудили главную улицу и площадь столицы.
— Выйдем поглядим, Ибрагим-сахиб, — позвал субедара бхат.
Субедар был бледен, отчего шире и темнее казался шрам у него на щеке. Он то и дело прикладывался к кувшину с водой. Будь проклят день и час, когда он ввязался в заговор!
— Тяжко мне, бхат! Прольется из-за меня кровь. Не в честном бою, не от светлой сабли...
— Не казнись понапрасну, Ибрагим. Разве это предательство — предать предателей? Да сгинут они всем на радость! Пойдем!
В дверях показались чумазые рожицы соседских ребятишек:
— Бежим, Хасан! Иммаумбусис из стойла вышел! Сам Иммаумбусис!
И дети с торжествующими воплями побежали встречать своего любимца. Иммаумбусис, слон невиданной величины и силы, в окружении свиты своих маленьких поклонников неторопливо шагал по улицам столицы. Дойдя до середины площади, он взвил над спиленными бивнями хобот и издал глухой рев. Толпа разразилась криками. Кто тут не знал Иммаумбусиса, кто не любил его! Шестьдесят лет назад, совсем маленьким слоненком, поймали его в Курге и привели в столицу. И с тех пор он стал как бы неотъемлемой частью города.
Иммаумбусис серой скалой возвышался посреди моря голов. Под брюхом у него возились сипаи. Махаут командовал сверху:
