— Нет ответа! — прохрипел он, отшатываясь. Его лицо блестело от пота. — Тварь… Она отсекает локальные узлы от центра. Она… она думает!
— Меньше анализа, Марк! Решение! — Голос Лины, замыкавшей их группу, треснул, как выстрел. Она не оборачивалась, её тело было напряжено, как тетива. Ствол самодельного гарпуна был нацелен на дёргающийся, словно перебитый нерв, силовой кабель позади них. — Твоя ёбаная паранойя сейчас не поможет!
— Это не паранойя, это… это логика! Обратная связь! Она…
Его оборвал тихий, мёртвый голос. Алекс. Он шёл впереди, но смотрел не вперёд, а сквозь стену. Он больше не сражался. Он был их Вергилием, ведущим их через ад, который сам же и помогал строить.
— Он бы этим наслаждался, — пробормотал Алекс. Голос был ровным и пустым, будто он читал вслух инструкцию по эксплуатации. — Контролируемый хаос. Он не стал бы блокировать главный проход. Слишком… прямолинейно. Он бы оставил его открытым. Но заполнил бы звуком детского плача из динамиков. Чтобы сломать волю.
Алекс медленно повернул голову. Его взгляд, пустой и выгоревший, скользнул по стенам. Сквозь трещины в металле уже пробивались тонкие, биолюминесцентные нити. Они тускло светились и медленно, очень медленно тянулись к ним, как корни хищного растения, учуявшего тепло.
— Он любит иронию, — продолжил Алекс, его палец безвольно указал на едва заметную сервисную панель в полу. — Спасение через мусоропровод. Он бы оставил один терминал рабочим. Самый незаметный. Тот, о котором все забыли.
— Марк. — Голос Евы стал ледяным клинком, рассекающим шум. — Панель обслуживания системы пожаротушения. Алекс прав. Ищи красный сервисный порт.
Он рухнул на колени. Его пальцы, дрожащие и неуклюжие, заскребли по грязному металлу. Лина прикрывала их, её лицо превратилось в маску абсолютной, нечеловеческой концентрации. Она больше не была врачом. Она была солдатом в своей последней битве.
— Лина, слева! Движение! — крикнула Ева.
Боковой коридор, который секунду назад был монолитной стеной, разошёлся. Из темноты на них выползло нечто. Сплетение кабелей, органической жижи и зазубренных металлических осколков, собранных в подобие гигантской амёбы. Оно двигалось медленно, но с неотвратимостью ледника.
— Ясно, — бросила Лина.
Марк вскрикнул, но это был не крик ужаса. Это был крик триумфа.
— Есть! Нашёл!
Крышка панели поддалась со скрежетом. Под ней, в гнезде из пульсирующих органических волокон, горел одинокий красный огонёк — единственный признак порядка в этом царстве агонии.
— Открываю, — прошептал Марк, подключая свой планшет.
Люк над ними с шипением начал отползать в сторону. За ним была вертикальная шахта, уходящая в непроглядную черноту.
— Пошли! — скомандовала Ева. — Алекс, ты первый.
Алекс, не колеблясь, подтянулся и растворился в темноте. Ева полезла следом. Марк, выдернув кабель, последовал за ней, его ноги соскользнули, и Ева подхватила его за шиворот.
— Лина!
Она не ответила. Она стояла лицом к лицу с порождением станции, которое медленно ползло к ним, волоча по полу свои органические щупальца. Она вскинула гарпун. В её глазах не было страха. Лишь холодный, хищный блеск наркомана, наконец-то встретившего свою идеальную, последнюю дозу.
— Я задержу, — сказала она. Голос был спокоен. — Идите. Выполните.
Ева замерла, уже наполовину скрывшись в люке. На долю секунды в её глазах, глазах профессионального шпиона, мелькнуло что-то чужеродное. Что-то похожее на человеческое сомнение.
— Лина…
— Это приказ, — отрезала Лина, не оборачиваясь. Она чуть улыбнулась, но улыбка была обращена не к ним, а к твари. — Я знаю, что делаю. Впервые за очень долгое время… я знаю.
Она нажала на спуск. Гарпун с шипением вонзился в дрожащую массу. Тварь взревела — звук рвущегося металла смешался с предсмертным криком животного.
Марк схватил Еву за руку и с силой дёрнул в шахту. Люк за ними с грохотом захлопнулся, отрезая звук боя. Они остались в абсолютной темноте, в которой было слышно только их собственное тяжёлое, рваное дыхание и далёкий, затихающий рёв агонии. Чьей — станции или Лины — было уже не разобрать.
В Комнате Наблюдения было прохладно. И тихо. Воздух, пропущенный через дюжину угольных и гепа-фильтров, был стерилен и лишён запаха. За панорамным окном на город медленно опускались фиолетовые сумерки, но Кассиан не смотрел на них. Его мир сузился до стены экранов.
Он не видел грязи, слизи и агонии. Он видел данные.
Один экран — кардиограмма Лины. Пульс: сто восемьдесят. Сто восемьдесят пять. Пик, недостижимый для олимпийского спринтера. На другом — график кортизола Марка. Красная линия пробила потолок нормы и исчезла вверху. Электроэнцефалограмма Евы показывала нечеловечески стабильную синхронизацию тета- и гамма-ритмов — состояние пиковой концентрации, которое не могли нарушить ни запредельный стресс, ни чудовищная физическая нагрузка.
Это была симфония. Его симфония.