Это тоже было частью шоу. Самой дорогой, самой эксклюзивной, самой желанной его частью.
— Он монетизирует нашу месть, — прошептала Ева. — Он превращает наше самоубийство в свой финальный продукт.
Это значило только одно. Они должны были уничтожить себя быстрее, чем он успеет выставить за них счет.
Они нашли Алекса в жилом отсеке. Он сидел на полу в самом темном углу, обхватив колени руками, и раскачивался взад-вперед, как маятник сломанных, остановившихся часов. Его некогда яркая, нарочито оптимистичная одежда — желтая ветровка и синие спортивные штаны — теперь казалась грязной, нелепой театральной бутафорией. На полу рядом с ним валялась мокрая, покоробившаяся брошюра по тимбилдингу, которую он, видимо, таскал с собой все это время. Он был сломлен. Не просто напуган или подавлен. Его мир, построенный на позитивном мышлении, синергии и корпоративных мантрах, рухнул, погребая его под своими картонными обломками.
Лина, Марк и Ева вошли в отсек. Тишина их шагов была тяжелой, как свинец. Они остановились на расстоянии, глядя на него не с ненавистью и не с жалостью. Они смотрели на него как на неисправный, но потенциально полезный инструмент.
— Алекс, — голос Лины был ровным, как поверхность замерзшего озера.
Он не отреагировал, продолжая свое монотонное, бездумное раскачивание.
Ева сделала полшага вперед. Ее голос был тихим, но каждое слово било точно в цель.
— Он тебя тоже продавал, Алекс. Твой профиль был там же, на аукционе. Я видела. «Высокий уровень внушаемости, низкая рефлексия, идеальный инструмент для внутреннего саботажа». Цена была невысокой. Ты был одним из самых дешевых лотов.
Алекс вздрогнул так, словно его ударили электрическим разрядом. Раскачивание прекратилось. Он медленно, с видимым, мучительным усилием, поднял голову. Его лицо, обычно сияющее широкой, отрепетированной улыбкой, было опухшим и мокрым от слез. В глазах плескалось детское, недоумевающее горе.
— Он говорил… — прошептал он, его губы едва двигались, не слушаясь. — Он говорил… это эксперимент… рост… команда…
— Он лгал, — отрезала Лина. Она подошла ближе, ее тень накрыла его съежившуюся фигуру. — Ты был не партнером. Ты был его самой дешевой и предсказуемой пешкой. Одноразовым инструментом.
Она остановилась прямо перед ним. В ее руке был короткий кусок заточенной арматуры, который она подобрала в одном из технических коридоров. Она держала его не как оружие, а как указку.
— Мы идем уничтожать реактор. Его. И всё это.
Алекс смотрел на заостренный, грубо обработанный конец металла, потом на ее пустое, непроницаемое лицо.
— Вы… вы убьёте меня, — пролепетал он, и в его голосе смешались страх и отчаянная надежда.
— Нет, — ее голос был холоден, как сталь в ее руке. — Ты нам нужен. Ты не гений и не боец. Но ты знаешь его. Ты знаешь, как он думает. Ты знаешь его ёбаную философию «вызовов» и «точек роста». Ты поможешь нам обойти его последние ловушки. Он наверняка оставил что-то, рассчитанное на психологию, а не на технику. Ты — наш ключ к его больному мозгу.
Она не протянула ему руку. Она не предложила помощи. Она просто ждала, возвышаясь над ним, как судья.
— Выбор за тобой, Алекс. Умри его ошибкой. Или стань его концом.
Алекс перевел взгляд с ее холодного лица на свои дрожащие руки. Он посмотрел на брошюру по тимбилдингу, лежащую на полу. В его глазах что-то медленно, мучительно гасло — последняя искра наивной, слепой веры в своего ментора, в своего бога. И когда она погасла, на ее месте не осталось ничего, кроме выжженной, черной пустоты.
А потом в этой пустоте зародилось что-то новое. Не надежда. Не решимость. Это была кристаллизованная, чистая, мстительная ненависть преданного ученика к своему учителю.
Он перестал плакать.
Он медленно, очень медленно кивнул.
Глава 10: Падение Левиафана
Пол вибрировал не в такт шагам. Он дрожал собственной, глубокой, прерывистой дрожью, словно под палубой бился в конвульсиях исполинский зверь. Этот гул не приходил снизу — он просачивался из стен, сочился с потолка, он был растворен в самом воздухе, плотном и тяжёлом. Низкая, утробная нота, которая заставляла зубы ныть, а кости — мелко и тошнотворно вибрировать, будто их беззвучно перемалывали в труху. Это был звук боли. «Левиафан» умирал. И он не хотел умирать в одиночестве.
Они не бежали по коридорам. Они неслись по его глотке.
Стены перестали быть просто сталью. Они жили. С влажным, хрустящим звуком, похожим на звук ломающегося хряща, переборки медленно ползли друг на друга, сжирая пространство. Ева, бежавшая второй, поскользнулась. Что-то теплое и липкое хлестало из вентиляционной решётки, заливая пол. Жидкость пахла застарелой медью и прелой листвой. Она качнулась, но удержалась на ногах, не издав ни звука. Время для крика вышло несколько часов назад, когда умерла последняя надежда.
— Сюда!
Крик Марка утонул в рёве. Он стоял у низкого технического лаза и колотил по его раме кулаком, оставляя на металле кровавые ссадины.
— Должен открыться! Должен…
Панель доступа рядом с люком коротко вспыхнула зелёным и погасла навсегда.