Марк смотрел на них, на эти два лица, похожие на античные маски трагедии, и что-то внутри него щелкнуло. Последний предохранитель, защищавший его мозг от полного, окончательного выгорания, сгорел дотла, оставив после себя лишь тонкую струйку едкого дыма. Он медленно, очень медленно кивнул. Его губы дрогнули, скривившись в чем-то, что было бесконечно далеко от усмешки.
— Станцию, — сказал он, пробуя слово на вкус. Оно было горьким, как ржавчина.
— Шоу, — отрезала Лина.
— Рынок, — закончила Ева.
И снова наступила тишина. Но теперь она была другой. Это была тишина вакуума перед взрывом.
Лина сделала шаг к нему.
— Его. Кассиана. Стереть его с лица земли. Даже если мы будем последним, что он увидит.
Никто не протянул руку. Никто не произнес клятв. Они не заключали договор. Они просто стояли и слушали, как их общее решение материализуется в спертом, сладковатом воздухе отсека. Оно родилось не из надежды. Оно родилось из ее полного, тотального отсутствия. И от этого было несокрушимым.
Они разошлись без единого слова. Координация больше не требовала обсуждений, приказов или мотивационных речей. Она стала инстинктивной, как дыхание.
Лина стояла перед узким техническим туннелем, ведущим к системам охлаждения биореактора. Из его прямоугольного, как разверстая пасть, зева несло могильным холодом и запахом застоявшейся воды. Коридор был полузатоплен, его стены покрыты скользкой, переливающейся органической пленкой, а впереди, в густой темноте, виднелись обрывки искрящих кабелей, похожие на нервные окончания. Задача была простой по своей сути и невозможной по исполнению. Пройти там, где сама станция не хотела, чтобы кто-то проходил.
Ее руки мелко дрожали. Она сжала их в кулаки с такой силой, что ногти впились в ладони, оставляя на коже глубокие полумесяцы. Адреналин, ее привычный наркотик, ее спасение, кончился. Осталась только ломка — звенящая в ушах усталость, слабость, пустота. Мирная жизнь, та самая, от которой она бежала сюда, на дно океана, догнала ее и сделала беспомощной. Этого было недостаточно. Для этой задачи ей нужно было стать прежней. Стать той, кого она ненавидела и боялась больше всего на свете.
Она закрыла глаза. Глубокий вдох, задержать.
Она не стала бороться с воспоминаниями. Она пошла им навстречу. Сознательно, методично, безжалостно она заставила себя снова оказаться там, в пыли и жаре Кандагара. Песок скрипит на зубах. Крики в рации, захлебывающиеся статикой. Запах пороха, горячего металла и пота. Тяжесть тела на ее плечах.
Ее сердце заколотилось в ребра, разгоняя по венам ледяной огонь. Пульс — сто сорок, сто шестьдесят, сто восемьдесят. Зрачки расширились, поглощая темноту перед глазами. Дрожь в руках прошла, сменившись стальной, неживой твердостью.
Лина открыла глаза.
В них больше не было ни боли, ни вины. Только функция. Она посмотрела на черный зев туннеля не со страхом, а с холодным, профессиональным интересом хирурга, оценивающего сложность предстоящей операции.
Без колебаний, без единого лишнего движения, она шагнула в ледяную, темную воду. Ее зависимость, ее проклятие, ее персональный ад только что стал ее самым совершенным оружием.
---
Марк сидел перед единственной консолью, которую ему удалось привести в чувство. Но он не смотрел на строчки кода, бегущие по экрану. Он вывел на дисплей упрощенную, двумерную схему «Левиафана». Для других это был просто план помещений. Для него — рентгеновский снимок больного, злокачественного организма.
Его паранойя, его вечный спутник и проклятие, теперь работала на такой мощности, что, казалось, от черепа исходит жар. Он больше не думал как инженер. Он думал как вирус. Как хищник, выслеживающий другого хищника.
— Ладно, — бормотал он себе под нос, его палец летал над экраном, не касаясь его поверхности. — Ладно, ты хитрая сволочь. Но я знаю таких, как ты. Я всю жизнь с такими работал, чтоб вы сдохли.
Он больше не искал уязвимости в коде. Он искал признаки злой воли в архитектуре.
— Ты бы не поставил ловушку здесь, у главного шлюза, — его палец завис над крупным узлом. — Это… это очевидно. Это для идиотов. Ты поставишь ее там, где они почувствуют себя в безопасности. Вот здесь, — палец ткнул в небольшой, ничем не примечательный узел жизнеобеспечения. — Вентиляция. Все думают, что это просто воздух. Но ты можешь пустить по ней… что? Усыпляющий газ? Нейротоксин? Или просто изменить состав, чтобы вызвать легкую эйфорию, притупить бдительность перед главной атакой… Это в твоем стиле, ублюдок.
Он начал обводить на схеме не технические узлы, а «засадные места», «слепые зоны» для камер, которые на самом деле были идеальными точками наблюдения, коридоры, чья геометрия могла измениться за секунды, отрезав путь к отступлению. Он перестал доверять даже законам физики в этом проклятом месте.