Левиафан полностью

— Я был немного раздражен тем, что не удалось отыскать Валериани и зеркало. Кроме того, несколько дней назад Изабелла купила еще одно кольцо с бриллиантом для своей коллекции, не спросив меня, так что это… скажем… задело меня. Вдобавок мы с женой вчера ужинали с сеньоритой Эспазиель. Изабелла, конечно же, ничего не знала о вашей миссии, но мне совершенно ясно дали понять, что ты и сеньор Грейтхауз сделали все возможное, чтобы услужить дому Бурбонов. Кстати, о сеньоре Грейтхаузе: я едва узнал его в гавани. Что так сильно изменило его?

— Цель в жизни, — сказал Мэтью, не став уточнять.

Сантьяго пожал плечами.

— Что ж… что касается этого дела с зеркалом… мы ничего не потеряли и ничего не приобрели. Это были просто… сопутствующие расходы.

— Рискну предположить, что кое-что вы все же приобрели. Уверенность, что никакой другой государственный дом не получит несуществующее зеркало.

— Именно. Хотя, между нами говоря, все это было нелепым фиаско.

Это слово звучало одинаково почти на всех языках, так что было хорошо понятно всем.

Сантьяго встал, Мэтью тоже.

— Я прошу тебя выяснить, сколько человек хотят уехать отсюда, и попросить их прийти в мой кабинет для подписания протокола об освобождении. Как я уже сказал, приказ отдан. Я ожидаю, что вы уедете в течение двух недель.

— Приятно слышать. Я ценю, что сеньорита поручилась за нас.

— Да, похоже, вы оба ей очень нравитесь.

Если он и подозревал, что Хадсон не просто нравится Камилле, то никак не дал этого понять.

— Кстати, утром она отбывает в Испанию. Ожидается, что она отчитается перед высшими чинами. Я уверен, все пройдет хорошо. — Он протянул руку Мэтью и похлопал его по плечу. — Не мог бы ты отужинать со мной и Изабеллой вечером перед отъездом? Уверен, она хотела бы послушать, на что похожа жизнь в питомнике.

Мэтью не смог сдержать улыбку.

— С удовольствием.

— Превосходно. Только, ради всего святого, помойся и побрейся. Ты красивый молодой человек, тебе следует выглядеть соответственно.

— Я позабочусь об этом.

Подали губернаторскую карету, и Мэтью повезли вверх по склону к тюрьме. Во время подъема Мэтью увидел впереди знакомую фигуру, возлагающую цветы на могилу. Он отодвинул перегородку, отделявшую его от кучера, и попросил:

— Остановите, пожалуйста. — Не получив ответа, он постарался выудить из себя те испанские слова, которые знал. — Detente, por favor.

Кучер подчинился, Мэтью вышел.

— Дальше я пойду пешком, — сказал он. Кучер вряд ли понял его, поэтому Мэтью постарался объяснить ему все жестами. В конце концов, кучер пожал плечами и принялся разворачивать карету.

Мэтью прошел к кладбищу. Он приблизился к невысокому седому бородатому мужчине, приклонившему колени перед простым надгробием на месте последнего пристанища короля Фавора. Мэтью терпеливо подождал, пока Урия Холлоуэй закончит молитву. Однако старик, известный на Голгофе под прозвищем Фрателло, обратился к нему первым.

— Вы! — воскликнул он с насмешкой.

— Я. Не вижу причин ссориться.

— Я слышал, что вы уехали.

— Уезжал в Италию, а теперь вернулся.

Холлоуэй выпрямился во весь невнушительный рост.

— Уж простите, что не поприветствовал вас.

— У вас есть возможность сейчас. Но я не для того здесь. Губернатор сказал мне, что в течение двух недель каждый англичанин, который пожелает уехать отсюда, может сесть на корабль, направляющийся в Неаполь, а оттуда — уехать обратно в Англию. Я верю ему на слово.

Помимо слов у него, разумеется, была в кармане подписанная бумага, которая была больше не нужна. И все же Мэтью не торопился избавляться от нее.

Хмурое выражение лица Холлоуэя резко изменилось.

— Вернуться в Англию? — переспросил он.

— Верно. Полагаю, вы бы этого хотели?

Маленький человек уставился на могилу, его тень легла на цветы.

— Вернуться в Англию, — повторил он. В его тоне Мэтью уловил нечто странное. Неужели эта новость не обрадовала его?

Холлоуэй поднял голову к яркому утреннему солнцу, прежде чем снова посмотреть на Мэтью.

— Я никуда не поеду, — сказал он.

— Что? — ошеломленно воскликнул Мэтью. — Я думал, вы будете первым на борту корабля!

— Месяц назад так бы оно и было! А теперь… нет.

— Что изменилось?

Холлоуэй позволил себе подобие легкой улыбки. Глядя на его лицо, Мэтью показалось, что мир накренился.

— Я женюсь через две недели, — сказал Холлоуэй.

— Женитесь?

Улыбка увяла.

— Я же сказал! Прочистите уши!

— Пожалуйста, объясните мне, чтобы я не решил, что схожу с ума или что мой разум снова опьянен отравленным воздухом.

Холлоуэй снова улыбнулся, и это была мечтательная улыбка. Сложно было вообразить ситуацию, в которой к столь угрюмому и дерзкому человеку могло бы быть применено именно это слово.