Всё моё нутро отпечаталось на его правой стороне уродливыми язвами, заживающими настолько болезненно, что порой мне казалось словно у меня болит вся челюсть. Пульсирует зубной болью, а помогал только змеиный яд, который в малых дозах давал мне Зухрат. Сперва эта настройка вызывала стойкое чувство полной апатии ко всему, пока боль медленно потухала. Однако со временем я смог искренне улыбнуться мужчине. Как сейчас, когда он остановил лодку в густых чашах и кивнул мне на гарпун — тонкую металлическую палку с наконечником, которым поддевали змею, даже если та извивалась и убегала.
Я взял его в руки и сел на привычное место, продолжая ощущать пустоту и прекращая думать совсем. С недавних пор я полюбил подобное состояние. Момент, когда можно просто смотреть на воду и ждать, когда по ней резко проплывет полоска, извиваясь и выдавая в себе живое существо, а не обычное волнение на водной поверхности.
Однако это были опасные места, в которых по ночам спать невозможно. Если утратить бдительность, на лодку вполне может напасть крокодил. Потому Зухрат привычно сел по центру нашего скудного судна, держа в руках винтовку. Так начиналась почти каждая субботняя ночь в этом месте: в полном молчании, почти не шевелясь и не издавая никаких звуков. Только шелест растений, названий которых я даже не знал, и гул ветра в пустыне, который приносил за собой песок.
Так Тангир стал Тиграном, а местные окрестили меня чуть ли не сыном какой-то тигрицы, которая и выбросила меня в воду у их деревни. Первое время не мог понять того, насколько эти люди суеверны, и насколько всё, что меня окружало, вытеснило привычный мир, окружающий до этого. Здесь не было ни связи, ни сотовых, а я уже и забыл что такое рис. Мне всегда казалось, что его можно купить где угодно, однако…
"Не здесь…" — мягкая улыбка тронула моё лицо вновь, а рука резко подалась в воду, и уже на рефлексах гарпун ведомый ее движением, выбросил в плетенную корзину рядом со мной черную змею. Я спокойно закрыл крышку и снова посмотрел на воду.
В этой тишине знал: так выглядит моя боль. Она — тихая попытка принять этот мир, как параллельную реальность той, в которой осталась Куколка. Вспомнив это прозвище, я только крепче сжал металл в руке, а по телу прокатился озноб от воспоминаний об этой женщине. От картины того, как она смотрела на меня и целовала, как мои руки двигались вдоль красивого и крепкого тела, покрытого рисунками, которые не вытравить из моей памяти ещё тысячей таких же агоний, как та через которую я прошел. Не вытравить ни запаха, ни её дыхания, ни того, как мы чувствовали друг друга.
"От этого нет змеиной настойки…"
Вот так начиналась вторая половина моей субботней ночи. В тишине и с Невеной, похожей на мираж, о котором твердили все вокруг. Эти люди верили, что женщину родила пустыня, и что если заплутавший среди дюн путник увидит мираж женщины — пески спасут его, а она приведет несчастного в оазис полный холодной, спасительной воды.
Наверное, моим миражом стала Невена. Ведь я не пытался спастись из этой пустыни. Не мог, да и не хотел. Я верил, что Тангир сделал всё, и умер, а она должна жить. В моих идиотских мечтах у этой женщины была самая счастливая жизнь, ведь я продолжал глупо верить, что убив Шавката освободил её.
И отпустил, став совершенно другим человеком, который больше не желал возвращаться обратно, отыскав свой покой в стенах дома улыбчивого змеелова. И покидать это место, возвращаясь обратно в мир, где потерял всё и стал чудовищем, я не хотел.
Не смотря на то, что опять любил до безумия, и понимал что сгораю от тоски, не мог… Я не мог опять вернуться назад, даже представив, что снова увижу её лицо. Всё потому что Невене не я был нужен. С ней рядом должен быть нормальный мужчина, способный не только убивать, как тварь, но и принести ей любовь и тот покой, который я чувствовал сейчас.
А вернувшись, я не смогу ей дать ничего. У меня больше нет даже имени. Я покойник, которого вероятно уже похоронили заочно, и забыли что был таков.
С подобными мыслями я встретил новый рассвет в этом месте, смотря на полную корзину, кишащую змеями, и на одобрительную улыбку простого человека, который мог наплевать на живой труп в воде и поплыть дальше. Но Зухрат остановился и помог, просто потому что…
"Он был человеком…"
Поднявшись и откинув лёгкое покрывало, ощутил как начинает ныть рука, но всё равно встал с топчана и посмотрел на часы. Время было поздним, однако я был почти уверен, что хозяйка успела наготовить обед. Жена Зухрата — миловидная и тихая женщина, которая сперва очень насторожено ко мне относилась и постоянно прятала взгляд. Но её имя мне понравилось, и через некоторое время, получив одобрение от Зухрата, я стал называть её просто Фатма. Хотя на самом деле имя звучало иначе, а произнести его сколько не пытался и не силился, всё равно не мог. Как и младший сынишка мужчины, который картавил. С ним я и проводил большую часть времени, когда приходил в центр деревни к докам с моторными лодками, чтобы делать то, что умел лучше всего — ковыряться в металле.
