Следующими примечательными этапами в жизни были первая двойка, первая вырванная страница из дневника, первая сигарета, выкуренная в школьном туалете, первый вызов родителей к директору, первая влюблённость в пятом классе, когда он отрезал предмету обожания полкосы, первый глоток вина на выпускном вечере. Бабушки уже не тискали его, не покрывали лицо внука обильными поцелуями (всё-таки он теперь вырос и стал на голову выше их), но по-прежнему кормили вареньем, монотонно читали наставления и тихонечко гордились им, полагая, что мальчик пошёл в дедушек, которые, как известно, пропали без вести. Лёва иногда вспоминал дедушек, и каждый раз щемило сердце, а потом их лица растворились в его сознании, как и многое, что было связано с детством.
После школы он пошёл работать на завод, а когда принёс свою первую получку, мама почему-то заплакала, а отец суетливо достал из буфета чекушку, налил две стопки и, смущённо откашлявшись, сказал:
– Ну, давай, по маленькой. На почин, значит.
Осенью его призвали в армию, во флот. Мама огорчилась, потому что во флоте надо было служить на один год больше, но Лёвушка был рад, что во флот, ведь он никогда не видел моря. На курорты они по причине своей бедности не ездили, большую воду он видел только в кино, а тут – пожалуйста, даром смотри на это море – и делай с ним, что хочешь.
Служил он на подводной лодке, служил нормально, без поощрений, но и без наказаний, только всегда хотелось кушать, а в море никаких магазинов и ларьков не было. На третьем году службы он получил письмо от родителей, в котором кратко сообщалось, что умерла бабушка Розалия Соломоновна. Умерла тихо, никого не мучила, правда, недолго болела перед смертью. Комнату её забили досками, это будет для Евы, когда она вырастет и выйдет замуж, а в остальном – всё по-прежнему. Соседи, как известно, порядочные сволочи, хоть и родня, никто не хочет красить забор к праздникам, тётя Аня завела злющую собаку, которая укусила папу, который в ответ набил морду дяде Алику, за то, что тот сказал собаке «фас», а в остальном – всё как обычно, ждут его домой.
Прочитав письмо, Лёвушка хотел заплакать. Но не мог. Он понимал, что никак не успел бы на похороны бабушки Розы, ведь когда она умерла, их подводная лодка шпионила за американским авианосцем, и письмо пролежало на базе флота три месяца. Но человек умирает не тогда, когда умирает, а когда об этом узнают его близкие. Никто не умирает сам по себе. И всё-таки не мог он оплакать её. Не получалось. Да и люди были вокруг, на подводной лодке места мало, и ему оставалось только вспоминать её ласковые руки, пытливый взгляд и по-прежнему чувствовать огромный океан её любви, в котором ему было так уютно и хорошо. Даже сейчас.
Объявили демобилизацию, и Лёвушка поехал через всю страну домой. Многие девушки в поезде засматривались на его красивую форму, да и сам он был парень хоть куда, но старший матрос не замечал девушек, всю дорогу он смотрел в окно, подложив под голову деревянный чемоданчик, в котором лежала большая океанская раковина для сестры, десять коробок «Казбека» для отца, пуховый платок для мамы и тёплый халат для бабушки Даши. И ещё в чемодане лежали письма и дембельский альбом с фотографиями в разрисованных голубями рамочках.
Родной двор оказался на удивление маленьким, словно здесь жили гномы. Покосившиеся скворечни вторых этажей, похожие на пряничные домики, казалось, притащили из сказок братьев Гримм. Дома, оказывается, с возрастом усыхают, как люди, на их стенах появляются морщины-трещины, а может, отвык он, забыл, вырос, да и сумерки мешали хорошенько всё разглядеть. Лёвушка приехал вечером, но никому не сообщил о своём приезде. Окна в доме были мертвы, лишь в окошке бабушки Даши слабо светилась то ли керосиновая лампа, то ли свеча. Присев на скамейку, он долго курил. А потом постучался в дверь.
Ему никто не ответил. Дверь была не заперта, и он – вошёл. Бабушка Даша лежала на тахте, прикрывшись старым полушубком. Увидев внука, она слабо улыбнулась:
– А я знала, что ты сегодня приедешь. Сон видела.
На столе он увидел большую вазу, в которой искрились рубиновые огоньки его любимого варенья, рядом лежала серебряная ложечка и чистая салфетка, расшитая красными петушками. Злосчастный ком вновь закупорил горло, он проглотил его, нагнулся, поцеловал бабушку в лоб:
– Что, нет света?
– Есть. Я свечу нарочно зажгла. Сегодня год, как Роза умерла.
И только теперь Лёвушка заплакал. Совсем как мальчишка, он опустился на колени перед диваном и спрятал лицо в таком родном, уютном животе, и рыдал горько и громко, как когда-то в детстве, и никак не мог выплакать боль, копившуюся целый год. А женщина гладила его тонкий ёжик солёных, как водоросли, волос, и шептала:
– Поплачь, дытына, поплачь, она так тебя любила.
Утром не было команды «подъём», но он всё равно проснулся рано. На столе стояла грязная посуда – свидетельство бурной ночной встречи. Родители и сестра ещё спали, и Лёва вышел во двор.
