Прошло три дня. Лёва помог отцу перебить расшатавшиеся ступеньки лестницы, смеясь, они приколотили половицу, под которой он прятал свой скарб, наконец, чтобы отвлечься и не ударить в грязь лицом, испёк дома мацу. С пятой попытки ему это почти удалось. Корж получился твёрдым и относительно светлым. Он надкусил его, пожевал, вспоминая, такой ли вкус был у мацы, которой его потчевала бабушка Роза. Не вспомнил. То ли губы забыли, то ли ещё что-то.
Прошёл четвёртый день, но никто ничего не сообщал. На пятый день он рисовал памятник, который поставит бабушке, пытаясь подсчитать, сколько понадобится денег. Он нарисовал семь памятников, денег требовалось немного, если учесть, что он его будет ставить сам, в крайнем случае, отец с Витькой помогут. Конечно, вопрос в ограде, железная ограда потянет на приличную сумму, но это потом. Не всё сразу.
На шестой день Лёва не выдержал и с самого утра направился к невысокому каменному зданию, вросшему по колено в асфальт. Дверь ему открыл всё тот же старик и, ничего не спрашивая, крикнул в темноту помещения:
– Лейзер, опять этот «гой» пришёл! Выгнать?
Оттесняя служку, на порог вышел сам ребе.
Сжав кулачком бороду, он укоризненно покачал головой, распевая, как молитву:
– Ой, молодой человек, вы таки аферист! Кто вам сказал, что так просто стать евреем? Почему вы решили, что сможете обмануть меня?
– Я не хотел обманывать, – ледышки слов вылетали тяжело, как на допросе, – моя бабушка…
– Не трогайте бабушку, она здесь не участвует. Скажите лучше, кто такой ваш папа? Или не говорите, потому что вам нечего сказать. Потому что я всё знаю, кто ваш папа и ваша семейка вообще!
– Я хотел поставить бабушке памятник, – с обидой пробормотал Лёвушка. – У меня нет денег, а вы написали, что пекарь у вас получает большие деньги. И вы ничего такого про еврейское не спрашивали.
Сторож хотел заслонить своим тщедушным телом раввина, вытолкать матросика на улицу, но раввин придержал его порыв и кивнул Лёвушке:
– А ну-ка, пойдём со мной!
Он завёл Лёвушку в большую залу, знакомую ещё с детства. И шторы были те же, и тот же резной шкаф, куда запирали свитки Торы, и отполированные скамейки, только все вещи стали старше, словно они имели особенность стариться с людьми.
– Садись! – раввин указал Лёвушке на стул возле кафедры и нахлобучил ему на голову чёрную ермолку. – Здесь нельзя ходить непокрытым.
– Я знаю, – негромко произнёс Лёвушка и поправил ермолку, чтобы не упала.
– Он знает! – вздохнул раввин. – Все всё знают и ничего не делают со своими знаниями. Они всё знают, как жить, но жить не умеют. Ну, рассказывай.
– Что рассказать?
– Про бабушку, про памятник, про мацу, наконец. Ты действительно знаешь, как её надо делать?
– Теоретически, – не осмелился солгать посетитель.
– Понятно. Послушай, как тебя зовут?
– Лёва.
– Хм, Лёва! Так вот, Лёва, что я тебе скажу. То, что ты любишь бабушку и хочешь поставить ей памятник, говорит в твою пользу. Значит, человек ты хороший, хотя и нахальный. Но поскольку ты не совсем еврей, то есть не полностью, я не могу поставить тебя работать в пекарне. Не потому что я не хочу. Такой закон. Ему тысячи лет, и это такой закон, который писал не человек. То, что пишут люди, можно, за редким исключением, извиняюсь за выражение, порвать и повесить в одном месте, а то, что написано не человеком, а ты сам понимаешь кем, нельзя нарушать. Ты меня понимаешь?
Лёва озадаченно почесал затылок:
– Как это… не человек писал? А кто?
Раввин с минуту молча смотрел в удивлённые глаза парня, затем грустно выдохнул:
– М-да…
Посетитель заёрзал на скамье и обиженно буркнул:
– Разве я виноват, что я не совсем еврей?
– А я виноват, что родился евреем?
– Нет, – вырвалось у Лёвы.
Священнослужитель беззвучно рассмеялся и даже помотал головой, чтобы отогнать неуместное в данную минуту веселье.
– Ну и хорошо. Так не обижайся. Устроишься на работу, если надо, я тебе помогу, как смогу, заработаешь и, даст Бог, поставишь бабушке памятник.
– Скажите, товарищ раввин, – заикнулся от волнения Лёва, сбитый с толку радушным тоном собеседника. – А что надо сделать, чтобы стать евреем?
Ребе с удивлением смотрел на него из-под толстой оправы очков с не менее толстыми линзами.
– Зачем тебе становиться евреем? Поверь мне, это головная боль.
– Почему?
– Видишь ли, когда ещё стоял Иерусалимский храм, был у нас такой обычай. Перед праздником Пасхи мы брали козла, украшали его лентами, цветами и с музыкой выгоняли в пустыню. Люди веселились, пели, танцевали, а испуганное животное убегало в пустыню, радуясь, что за ним не гонится мясник с ножом. Это была наша жертва Богу.
– Ну и что?
– Как что? Мы так долго гоняли козлов в пустыню, что они в конце концов стали нам мстить. Теперь гоняют нас. Слышал такое: «козлы отпущения»? Так тебе это надо? Я ведь вижу – не надо.
– Скажите, товарищ раввин, – Лёва встал, придерживая рукой ермолку, – когда я был маленьким, бабушка приводила меня сюда. А другая бабушка водила меня в церковь. У них разные национальности. Я боялся их обидеть, поэтому ходил и к вам, и в церковь.
