Столовая оказалась столь же нарядна и изысканна, как и остальные комнаты. Светлые шторы на окнах так идеально сочетались с белоснежной скатертью, что трудно было назвать это совпадением. За длинным дубовым столом могло разместиться двенадцать человек, но все сели рядом в одном из его концов, с Тристином во главе. Взгляд Ли приковало роскошное блюдо с курицей. Казалось, ее приготовили не дома, а в дорогом ресторане. На вид она была просто великолепна, на вкус — пальчики оближешь, но удовольствия от еды Ли не испытывала.
Повар готовила ужин, желая угодить своим работодателям и подать им на стол что-нибудь вкусненькое. Все-таки это была ее работа. Но это совершенство было не сравнить с тем, что помнила Ли о еде, которую готовили ее родители. У них частенько что-то подгорало, иногда пересаливалось, особенно когда готовил папа, но эта стряпня была приправлена. Хоть она и не была идеальна, все же была гораздо вкуснее. Ли сидела за столом Симмонсов и из вежливости ковырялась в своей тарелке.
— Ты не голодна, дорогая? — спросила Пег.
— Нет, извините, — буркнула Ли, опустив глаза в тарелку. — Но все очень вкусно.
Соприкасаясь с изящным фарфором тарелки, приборы Тристина издавали приятный тоненький звон.
— Если у тебя есть какие-нибудь пожелания по блюдам, просто скажи Дженни. Я уверен, она с радостью состряпает тебе все, что захочешь.
— Дженни наш шеф-повар, — пояснила Мира, — и она может приготовить все что угодно. Только скажи!
Ли попыталась представить, как на этих роскошных тарелках красуется мясной рулет ее матери в остром соусе, приготовленном из консервированного томатного супа, а вокруг — замороженная картошка фри из пакетика и разогретый в микроволновке горошек. Представила, как в хрустальных бокалах шипит поддельная кола. Если бы не щемящая тоска у нее в груди, она бы посмеялась над этим абсурдом.
— Я рассказала Ли о призраках, — сказала Мира.
— Мира, — вспылил Тристин, громко опустив приборы на тарелку. — Забудь ты уже наконец об этой ерунде. Ты столько своего времени потратила на погоню за этими выдумками, а теперь еще хочешь тратить на них время Ли. Я не собираюсь просто так на это смотреть.
— Ну папа!
Тристин негодующе посмотрел на свою дочь. Его взгляд был так холоден, что по спине Ли от страха пробежали мурашки.
Она вспомнила о своем отце и о том, как строго он относился к правилам и какие высокие предъявлял требования. Ничего меньшего от бывшего морпеха, ставшего копом, и ожидать было нельзя. Но он никогда ее не пугал. Даже когда повышал голос, что случалось очень редко, она никогда не чувствовала с его стороны угрозы. По крайней мере, по отношению к ней.
Мира посмотрела на отца так же пристально, как он.
Ли вытянула под столом ногу и легонько толкнула ногу кузины. И улыбнулась ей той же улыбкой с ноткой гордости, с какой улыбалась портрету Коринны, как бы давая Мире понять, что та немного перегнула из-за нее палку с Тристином.
Губы Миры задрожали. Она попыталась сдержать зарождающийся смех, но ее тело отказалось слушаться и затряслось. Мира сдалась и расхохоталась.
Глаза Тристина, застигнутого врасплох, расширились от удивления.
— Вы только посмотрите на нее, — в возмущении произнесла Пег.
У Ли вырвался еле слышный смешок. Испугавшись его внезапности, она подавила его, сжав зубы.
— У меня был слишком долгий день, — сказала она. — Если никто не против, я, наверное, пойду прилягу.
— Так рано? — спросила Мира и тут же добавила: — Пожалуй, день у тебя и правда был непростой. Ничего, если я попозже зайду тебя проведать?
Еще пару часов назад Ли предположила бы, что Мира просто боится, что новоиспеченная родственница совершит какую-нибудь глупость. Эта мысль посетила ее и сейчас, но, пусть она и знала Миру всего ничего, не похоже было, что беспокоится она из-за этого. Мира боялась не того, что Ли может что-то с собой сделать, а того, что ей может что-нибудь понадобиться.
Мрачность Ли слегка развеялась.
— Я буду только рада.
Ли извинилась, вышла из-за стола и прошла на кухню, в которой, как сказала ей Мира, находился лифт. Его поставили в начале двадцатого века, когда один из членов семьи не смог больше подниматься по лестнице. Ли не запомнила, какому именно предку понадобился лифт, и не уточнила, почему он утратил способность ходить.
Как и все вещи в доме, лифт был предметом старины: прежде чем поехать, нужно было закрыть специальную решетку. Ли нажала на медную кнопку с вытисненной на ней цифрой 2 и дернулась, когда эта шаткая конструкция пришла в движение.
Чем выше поднимался лифт, тем сильнее нарастало в ней чувство одиночества. Вручную открыв решетку, она бросилась в свою комнату и бегом поднялась по лестнице, на ходу стягивая одежду. Рухнув на кровать, она разрыдалась и продолжала плакать, пока наконец не погрузилась в беспокойный сон.
В подсознании Ли, как в бульоне, варились грусть и одиночество. Не было ничего хуже этого чувства покинутости. Ей казалось, будто она одна в целом свете. Будто во всей вселенной больше никого не существует.
