— Ничего. Есть вкус, — похвалил Марат. — Слушай, а я что недавно приобрел: «Историю пиратства»! Пошли мы, значит, с папашкой к профессору папашка по делу, а я просто так. Ну, знакомый его, живой такой старикан. Книг у него — жуть. Да он и сам не знает, что у него есть, а чего нет. Точно! Нужна ему эта «История пиратства»! Книги воровать не грех, закончил он убежденно.
— Не знаю…
— Не знаешь! А заимствуешь! Первый раз, что ли?
Она молча кивнула.
— А я, слушай, и Буссенара, и второй том Майн Рида, и «Тайну индийских гробниц»…
— Я чуть не умерла от страха. Еще когда увидела: кто-то смотрит, словно марсианин!
— А, очки. Это папашкины. Дал поносить на пленэре. Слушай, у меня ведь двойник этой книжки. Ну, два экземпляра. Один мой, другой для обмена. Если бы я знал, я тебе запросто мог подарить.
— Подари! А эту я тихонько на место положу!
— Ну… Я человеку обещал. Один человек, понимаешь? Я ему то, он мне это. Обещал уже.
После ужина, когда привезли кино, Дина подсела к Марату и сказала:
— Ты знаешь, я все думаю над этим… Вот у тебя, например, много книг, да? А кто-то приходит и потихоньку берет себе книжку, тайком…
— Лямзит, что ли?
— Ага. Тогда ты тоже будешь считать, что книги воровать не грех? Если не ты, а у тебя?
— Слушай, ну ты и зануда! Хуже моего Тарасика.
— Это кто?
— Брат. Три года. Целый день с утра до ночи: «почему?», «почему?», «почему?». Мне надоело, я как рявкну ему: «Потому!» А он: «Почему потому?»
— А моя Лёка, ей три с половиной, тоже страшно смешная. Она не выговаривает «эр» и хитрющая такая! Ей говорят: «Скажи «Мурчик» (это кот наш, Мурчик), а она: «Можно, я скажу просто «кот»?»
Марат засмеялся, сзади зашикали.
— Лёка — это сестра?
— Ну да.
— Они в этом возрасте ужасно смешные, — сказал он солидно.
Дина почти не смотрела фильм и все время припоминала, что же такое смешное говорила Лёка? Несколько раз она принималась шептать на ухо Марату:
— Знаешь, по телевизору она как-то смотрела фильм о бактериях, а потом увидела гусеницу да как закричит: «Смотрите, вон лезет такая хорошенькая бактерия!» И еще, я вспомнила, она ужасно не любит ходить, все время просится на руки. Я говорю: «Надо ногами ходить. Для чего тебе ноги?» А она: «Для ботинок!» А один раз погладила нашего Мурчика и говорит: «Какие у него натуральные кожаные уши!» Это она слышала, как Римма рассказывала про свое натуральное кожаное пальто.
Всякий раз Марат с готовностью наклонялся, внимательно слушал, а затем смеялся. Когда они возвращались после фильма, он еще рассказал о своем Тарасике:
— Молодчага такой парень, любит порубать. Съел две тарелки манной каши, гладит себя по пузу. Мама спрашивает: «Тарасик, что надо сказать?» А парниша: «Еще!» Лично я считаю, с младшим братом мне повезло.
— Я тоже, — сказала она.
После этого, конечно, она не спала всю ночь, немного поспала лишь под утро, перед самым подъемом. Чем она занималась? А самоедством. Дело в том, что она не любила врать. Органически не переносила вранья. А тут вдруг: «Я тоже». Она не то что не считала, что ей повезло, — она их не-на-ви-де-ла. И Лёку, и Римму. Хотя прекрасно понимала, что Лёка тут ни при чем. Если быть точной, то она и Римму не так уж чтобы ненавидела — она просто старалась жить так, как будто их нет. Так, будто продолжается то время после смерти мамы, когда они с отцом жили вдвоем. Не говоря ни слова, залезала к нему в карман, брала деньги, покупала цветы; в вазе у маминого портрета всегда были живые цветы. Осенью — рябина, кленовые листья, зимой — ветка ели или сосны. Отец никогда не требовал отчета — он знал, что Дина не оставит себе без спроса ни копейки. Иногда, по настроению, открывала «мамин» шкаф, примеряла, прикидывая, кое-что укорачивала… Ведь отец сказал ей: «Теперь это твое». А с мамой они уже сравнялись по росту.
У Риммы хватило ума не приближаться к этому шкафу, иначе бы она ей показала!
Впрочем, Римма была полная и абсолютная мещанка. Вкуса у нее не было ни малейшего, а обожала она всякие блестки, бантики-шмантики и тому подобное.
Дина пыталась жить, словно их нет, но они-то были! И каждое движение, каждое слово, каждый жест — словно ножом по стеклу!! Вот Римма, нечесаная, в ветхом каком-то халатишке, катает Лёку в коляске. Да где там катает трясет коляску на одном месте, вытряхивая ребенку мозги! Это чтобы не отходить от старух, с утра до ночи дежурящих на скамейке возле песочницы. Больше всего Римма любит сплетничать со старухами. И через каждые два слова — «мой». Отца она называет «мой». «Мой пришел… мой сказал… Мой! Мой».
