Вообще, с бабушкой интересно было разговаривать, вроде деревенский житель, а как начнёт байки свои рассказывать, заслушаешься. Росточка бабуля была небольшого, «полтора метра в прыжке» – как говорил дед. Да и ходила уже с трудом, с тростью, сутулясь. Седые волосы она прятала под косынкой.
Бабушка была настоящей русской женщиной, той, что и в горящую избу, и коня на скаку. Рано начала помогать по дому маме, научилась шить, вязать, готовить. Рано научилась косить траву, пропалывать грядки, доить корову, пасти скот.
Сейчас, конечно, уже тяжело держать скотный двор, остались лишь одна корова – кормилица, пара кур да петух, который звонким кукареканьем будил по утрам всю округу.
Дед – крестьянин под стать бабушке, работяга, всю жизнь отпахал в колхозе, сначала на лошади, потом на тракторе. Бабушку слегка побаивался, но попивать тайком самогоночку не прекращал. Добрым был дед, любил Лясю, баловал. На речку с собой порыбачить таскал, коров пасти водил, за грибами да ягодами – это Лена всё с дедом.
Лясей её все звали в деревне, как привязалось с детства, так и тянулось. Лене нравилось, ласково получалось, по-домашнему.
– А что мать с отцом, как они? Когда приедут? – спросила бабушка, расцеловав внучку.
– Да работают они, но, говорили, приедут, – не моргнув, соврала Лена.
– Да слышала я, слышала сказку… Четвертый год, как едут, – грустно ухмыльнулась бабушка. – Умойся с дороги, проголодалась поди, садись за стол, кормить буду.
Бабушка улыбнулась и пошла во двор за свежей зеленью.
– Во, Лясь, глянь, дед идет.
На бугре показался дед. Он шел с речки и был в своём повседневном наряде: в красных с белыми лампасами трениках, серой майке-алкоголичке и синем потрёпанном пиджаке. Он направлялся к дому, машинально поправляя то и дело спадавшую на глаза кепку. В рукаве спрятана бутылка самогона – прижатая к телу рука не гнулась и не шевелилась, от этого его полутвердая походка напоминала сломанного робота.
– Ах ты, паразит окаянный! – вскрикнула бабушка и, схватив трость, пошла ему навстречу, угрожающе размахивая ею. «Как Чапаев», – рассмеялась Лена.
Первый день в деревне пролетел незаметно, за ароматным чаем из луговых трав и разговорами с бабушкой о том о сём. Комары кружили стаей, ночные бабочки врезались в лампочку на крыльце, вдали, у реки, трещали кузнечики, квакали лягушки.
«Вот он, мой настоящий дом. Именно здесь душа моя раскрывается и поёт. Именно здесь я чувствую себя любимым ребенком», – думала Лена, утопая в мягкой, душистой перине.
Назойливая муха разбудила Лену. Зевая и сладко потягиваясь, она лениво сползла с кровати. Проходя мимо стола, взяла кувшин с еще теплым парным молоком и лепешку, заботливо оставленные бабушкой, вышла на крыльцо. Жизнь в деревне уже кипела.
Убегающая от петуха курица, возмущенно кудахтая, подняла пыль столбом, соседский теленок жалобно мычал – звал корову, собаки рычали и дрались в придорожной грязи – из-за кости, с речки доносился визг детворы.
Оглядевшись и окончательно проснувшись от этого гама, Лена остановила взгляд на соседском пареньке, который склонился над старым «Запорожцем». С виду – не больше двадцати пяти лет, высокий, смуглый, в засаленных штанах и с голым торсом. Солнце уже хорошенько припекало, широкие плечи парня блестели от пота. Лену бросило в жар от этой картины, хотя она даже не успела его толком рассмотреть. С растрепанными волосами, в ночнушке, босая, с кувшином молока в руках и лепешкой в зубах – Лена замерла.
Неизвестно, сколько бы она так простояла, но тут парень поднял взгляд от машины, широко улыбнулся и озорно подмигнул Лене.
– Здрась-те-е… – пошевелила Лена побледневшими губами в ответ и ретировалась в дом.
Вздрогнув от стука в окно, Лена, подавив волнение, выглянула на улицу.
– Ляся! – звонко крикнула Яна. – Наконец-то ты приехала!
– Яна! – обрадовалась Лена. – Привет!
Яна – подруга Лены, она жила в деревне, и каждое лето, когда Лена приезжала, это было целое приключение для деревенской девочки. Подруги обнялись.
Невысокая, полноватая блондинка с выжженными гидроперитом волосами. Конопатый носик был вздернут вверх, что придавало ее внешности детскую мультяшность. Озорные глазки, близко посаженные к носу, стреляли из-под выгоревших бровей. Пышная грудь, всегда туго обтянутая лифом короткого платьица, часто вздымалась, покачивая серебряный крестик на шнурке. Загорелые крепкие ноги – в ярко-розовых «мыльницах».
– Ты что, одной картошкой питаешься? – по-доброму, со смехом спросила Лена.
– Да, – засмеялась подруга, – и молочком парным запиваю! Раздобрела, что мамкины вещи донашиваю, – хохотнула Яна.
Она всегда относилась к себе с иронией. Нелепый мат, пошлые шуточки, которые она, как губка, впитывала от общения с деревенскими ребятами, дополняли ее образ, над которым она сама же и смеялась. «Шутки-самосмейки» – так называла их Лена.
– Ну, Ляся, чаво замерла? Собирайся! Паспорт не каждый день дают, айда шестнадцатилетие моё праздновать!
– Да подожди, Ян, я только проснулась! – засмеялась Лена.
